Актеры все устали,
Заплакал даже шут,
А сказка все в начале —
Никак не завершу.

Всё жили мы да были
И старились светло…
Но всё еще любили —
Другого не дано:

Богатства раздарили,
И разбежался двор.
Вдвоем — как прежде были —
Сто лет, сто зим, сто пор…

Бредем с тобой по свету
Без рода короли…
Конца той сказки нету,
Нет смерти для любви.

Устали, обветшали?
Заснем в руке рука,
Чтоб не перемешались
В колоде на века.

Чтоб в новой сказке-были
Нас заново бы свел
Конец всех странствий или
Начала произвол…

Актеры! Не теряйте
Свой жизненный кураж…
Любите! Доверяйте!
Ведь это выход — ваш!

Взбугрилась грязь колена выше,
И широка дороги тень,
До совести живой плетень
Не пустит, суше где и тише.

Иду, иду навстречу дням
По колеса рождений следу,
Всё глубже залезая в беды
И изживая боль по снам.

Старательно, как на посту…
И не одну еще версту
Томиться, путь свой углубляя…

Что ж, всюду бодрость — на ходу…
И здесь держаться вмоготу,
И здесь земля не прилипает…

Среди березок и — ворон,
И проливного неба — с кашей
Земли, пустующей кругом,
С растительностью бедной нашей

Так хорошо произрастать —
На этих противостояньях,
Вольготно сердцу коротать
Веками зиму ожиданья,

Что прийдет Царствие Твое…
В тоскливой холодности ежась,
Вздохнет мужик на борозде
И синий нос утрет рогожей.

Да баба охнет просто так,
На серу даль вдруг заглядевшись…
Одно и то же: нищ простак,
А в люди выбиться — да где уж!

Лукавства сытого не знать,
Козявкой малой душу тешить,
Все принимать, все отдавать
И простодушьем зверя нежить.

«Друг мой, иди, — час благосклонен».

Н. С. Лесков

Смоквы дошли:
Час благосклонен!
В зернах любви
Спел и надломлен

Гордый гранат
С кисточкой звонкой.
Терпкий агат
Выдержки долгой

Глаз удлинит,
Сердце уронит…
Ти-и-хо звенит:
Час благосклонен…

С каждым утром всё сырее,
И туман дымит в глаза.
Под опавшей жизнью преет
Жизни новая роса.

Темень борется со светом,
Холод с пригоршней тепла.
Как нежна промозглость эта,
Сердцу чуткому мила.

Весь обласкан непогодой
Человек, забыв себя,
Вслед за странницей-природой
Причащается, любя,

И смиренностью дождливой,
И ненастьюшком родным,
И вороны терпеливой
Покаяньем вековым…

По рыжине — в последний раз! —
Опавших и опальных листьев
Пройдусь, пожара не боясь…
В затылок дышит холод-пристав.

Последним жалостным огнем
По самые насыщусь очи,
Сожгу всё мелочное в нем,
Всё лучшее сдержу для ночи,

Чтоб зернами слепящих искр
Залить чернеющее чрево
Незнания… И будет быстр
Восход распятого посева…

На что еще сгодишься, человече,
Как ни на сердца труд в сквозной тиши:
То смерч в лицо, то буря издалече,
А ты утишься, думай и пиши.

А ты ломай отжившие законы,
Что человечность поедом едят.
Ищи в себе тот гибкий пульс искомый,
По коему за святостью следят.

А ты толкуй по совести нездешней,
Той, что лишь в глубине души красна…
Дыши на мир заботою сердешной
Да радуйся, как будто бы весна…

Опять в дороге — ты и я,
И новое жилье нам любо.
Светлее стены и друзья,
И ближе города и люди.

Опять богаче мы с тобой
На целую на неизвестность,
Когда уходишь с головой
В работу, музыку и нежность.

Опять мы проще и вдвойне
По-детски звонки неизбежно:
Играем мирно на войне
И в правоте левобережны…

Опять счастливее нас нет,
Когда, друг другу уступая,
Мы празднуем наш старый плед
И корочки от каравая…

Улитка — та, что должна улететь,
Домика каменный панцирь оставив,
Кольца спирали всей претерпеть
И отворить ее купол, как ставни.

Выстрелить легкостью! Рожки антенн,
Крылья заметив в полете внезапном…
Ты сверхтишайшая в мире затем,
Чтоб измениться сияющим залпом!

От Ивана-дурака —
До Стотысячного.
От задиры-чудака —
До обычного…

От лохмотьев и заплат —
И до цельности.
Вот простой холщевый плат
Незаметности.

От гремушек колпака
Скоморошьего —
До нагого шепотка
Слова божьего.

От бельма, что на глазу
У народушка —
До кристалла в образу
Ясна солнышка.

Земным поэтом первым был Персей.
С рождения в спонтанность, в море, брошен.
Как царский сын, сын Аргоса, низложен.
Как божий сын — возвышенный в красе

И утвержден на высшую судьбу,
Хотя был наг и нищ, и поначалу
Не знал ни страха боли, ни печали,
Но отдан роком с ними на борьбу.

И дара три, три искры, три свечи,
Три грани настоящего поэта
Зажглись в нем от улыбки Андромеды
И на костер незримый повели

Небесным женихом… И первый дар —
Дар незаметности, дар скромности великой,
Познавшей и низы пучины дикой,
И горного Олимпа тонкий пар…

Дар слова меткого в изысканной резьбе
Наития, разящего неверье,
Тоску и тьму, сомнение и зверя
Калибоса убившего в себе…

Дар прозорливости на зеркале щита,
Открывшей тайны, истинные лица,
Оберегающей от взгляда дьяволицы,
От памятников славы и труда…

И, наконец, как истинный творец,
Персей был вовлечен в войну титанов —
Небесных сил… Кумиров неустанно
Громил, одной любви неся венец…

Хоть не дошли его стихи до нас,
Сказания о нем — его рассказы.
Он первым оседлал для нас Пегаса
И доскакал до звезд, и не погас!

Брильянты множу
В образе слезы…
Всё меньше соли в них,
Всё больше граней…
И режущая твердь
Алмазов ранних…
Гроздь переспелая
непролитой грозы…

И зачем эта жизнь?
Эта комната три на четыре,
Сфера люстры помпезной
И триптих скупого окна,
Многоярусный,
Яростный труд,
Сухожилия лиры.
И болезненный сгусток
Не то крови,
Не то молодого вина…

Чтобы великолепно!
Подвесками бряцал стеклярус…
Из трехстворчатой рамы иконы
Сквозные дышали ветра…
Непривязанности
Надувался
Алеющий парус,
И спонтанного счастья
Никогда
Не кончалась пора…

В исподних таинствах любви
Чуть приоткроется завеса…
И хлеба дом*, и рык зевеса,
И знамя утренней зари

Увидишь ты, не зная часа,
Продрогнув на ветру потерь…
Качнется царственная дверь
Орфеевого майстер-класса.

И ученичество в тебе
Взорвется лотосом столисто,
И нежной струйкою солиста
Забрезжит голос на земле…

*Вифлеем — Дом Хлеба

Их поглотила тьма
Соленой тонны боли,
Холодные тела
Отдав воде и соли.

Сто десять и один
Легли под плиты власти,
Под груды глыб глубин…
Ушедшие в ненастье…

Сошлись — в единый крик —
Беззвучные их стоны
В единый страшный миг
Осознанности: «ТОНЕМ!»

Вдруг став, все как один,
Безличием изгоев.
Слились с толпой сардин,
Пропали каплей в море.

Но брюхо тьме вспорол
Луч жертвы искупленной
И души их повел
Из бездны потопленной.

Как стайка детворы,
Гуськом всплывая кверху,
Зажженные шары —
Плывут они в бессмертье.

И вспышками седин
У близких просветили
Сто десять и один
Туман имперской гнили…

Спи, мой витязь, снявши шкуру
Тигра, что тебе был другом.
Он тебя из сотни выбрал,
Охранял твой сон и пищу.
А когда ты после боя
Окровавленный томился
У ручья, испить не в силах,
Он своею белой шерстью,
Всей промокшей до ворсинки,
Орошал твой рот иссохший,
Им зализанные раны…
По ночам в дозоре чутком
Два угля его зеленых
Жгли ночную мглу и шорох
Змей ползучих отгоняли.
И о вражеских засадах
Знал твой тигр, предупреждая
Тихим рыком — господина,
Грозным рыком — вражьи уши…
А когда ты о любимой
Пел, тоскуя на кифаре,
Тигр урчал котенком нежным,
Беспокойно вдаль вглядевшись —
Там живет твоя невеста…
А когда в последней схватке
С дикой стаей псов приблудных
Он, победу одержавший,
Но надломленный борьбою,
Умирал в крови заката —
Ливнем вымытую шкуру,
В шрамах всю, в сиянье белом
Завещал тебе, мой витязь!
Мне же — песню, что я спела…

И камень навернет слезу…
Когда наполнится любовью…
Подобно впадине с водою
С глубокой зеленью внизу —

На миг сравнится со стеклом,
Углы, морщины усмиряя,
Его поверхность, разливая
Истому, сгущенную дном.

Вдруг мощный ритм, стуча, звеня,
Заставит содрогнуться камень! —
И драгоценную из капель
Он выплеснет из недр своя…

Библейской луковицей запеченной,
Просоленной в скупых, больных слезах,
Я познавал у смерти на устах
Сладчайший, истинный вкус жизни утонченной.

Из корня горечи — из корня одиночеств —
Давил за каплей каплю божий сок
И в лихорадке падал на песок
В зыбучесть ярых, перемешанных пророчеств…

Так выздоравливая, возвращаясь к людям,
За трапезою духа я делил
Обед скитальца, возвращенье сил
И легкость тыквенного грубого сосуда…

Ветвь духа утончила плоть.
Искомым персиком повиснул
Ее невидимый, не кислый —
Сладчайших откровений плод.

Его взошедшая звезда
Толкует сны, сжигает ночи.
Он бархатисто тих и сочен,
Меж половинок — борозда,
Как между небом и землей
На голой зыби двуединства,
Где оболочка материнства
Питает млеком и зарей…

Я потерялась средь миров,
На перепутье жизни новой,
И мысли мертвенный остов
Белел костьми на полуслове.

Налево рушились дома,
Направо люди умирали…
В лицо же — огненная тьма
Дышала, воздух отбирая.

Я истязала слух мечтой,
В плоды вгрызалась золотые,
Их сочной мякотью в ничто
Переводя себя впервые,

Чтоб здесь, на пересылке лет,
Топтаться служкою смиренной
И незаметно в новый свет
Перерасти с зарей мгновенной…