1
Приходит время
всего себя открыть —
отдать не задумываясь
и не жалко выпавших волос,
сломанных костей,
потерянных зубов, как шансов
пойти лучшей дорогой.
Какая же лучшая?
Да уж явно не спокойно-сытая
с теплой постелькой
и унитазом на подхвате…
Приходит время,
когда от всего этого
правильнее будет отказаться,
чтобы не угасать
в незнании,
не плакать
в загрязнении злом,
не гнить заживо
в ожирении сердца…

2

Твой плач —
твой палач…
И он всё уже сказал о тебе.
Плач —
последняя попытка твоей
задыхающейся души
спеть пронзительную
песнь любви Бога.
Душа истомилась
в накапливании
ничтожных устремлений,
она знает вечность,
как тело не знает о своей
беспредельности
и сознательно обрекает себя
на линейное убожество,
в которое тащит
и бедную душу;
тело и есть душа,
ее состояние на сегодня…
алло, скорая?

3

Ты знал,
что всё этим и закончится…
духу не хватило
поступить по-божьему,
не по-своему…
Хотя тебя это
ждет в будущем.
Так приблизь же
божественную перспективу,
хоть раз не задумываясь
о сиюминутной выгодности
своих постылых
привычек…
Отдайся целиком
совести.

4

Покупаю
разноцветные фрукты
не для еды,
а для окрашенности жизни.
Сейчас в плодах
нет ценности —
весна высвободилась
из них наружу,
витамины разрушив…
Ростки новой жизни
и из тебя растут,
разрушая вчерашнее,
привычное,
опытно познанное.
Тебе с ним теперь
не по пути.

5

В тебе нет никакой
мистики,
нет очарования…
Ты не производишь
впечатления
красивого, пышноладного
интеллигентика…
Вот и пляши от этого,
танцуй от народности
глубоко благородной,
родниковой немногословности,
но с понятийной опорностью
носи сердце отныне
как непятнаемую
беззлобную
луковицу добра
прорастающего.

6

Ничего не осталось,
кроме самих
красок жизни.
А те, что не вижу,
жадно дорисовываю
и живу в них
без устали
дни и ночи напролет —
без еды, питья и сна…
Невидимые краски жизни
полностью насыщают
и успокаивают,
ведь это видимые
очертания любви

7

Ляжешь на пол
на спину,
чтобы в очередной раз
измерить свой потолок.
Долго не лежи так,
небеса обвалятся,
старые небеса
благополучия…
Что ты слышал
о седьмом небе?
А о тринадцатом?
Ты устаешь от таких
вопросов,
Уходишь спать —
но никогда больше,
слышишь, никогда
не высыпаешься…

8

Бирюзовое,
оранжевое,
розовое и салатовое…
Теперь главные
твои помощники
в начертании путей.
Всё дымно-бурое,
пузырящееся
липкостью
сгорает мгновенно
в купине чистоты
и неусыпного бодрствования.
Экологичность жизни —
это заповедь «не убий»,
и в первую очередь
— ножом и вилкой…

9

Не убий… тотально:
ни тех минут,
ушедших на ничто —
пустые мечтания
душе- и богопротивны;
ни тех улыбок,
расцветших на болоте
ненужных встреч;
ни тех обещаний
(особенно самому себе),
которые ты никогда
не выполнишь —
они всегда оставляют
ядовитую ложь на губах…
не убивай обидой и завистью

10

Даже и не начинай
гневаться.
Гнев загрязняет речь
хамоватой стадной
неряшливостью;
оправдывает
истеричную слабость,
ввергает тебя
в низшие слои
обыденного своенравия
и кликушества.
Найди верный тон
своему несогласию.
Оскорбить —
опутать скорбью —
двойная ложь!

11

Вчера еще
ты хватался за руки друзей,
за исчезающую в никуда
болтовню о «прекрасном»…
Ты услужливо привечал
нужного тебе человека,
наступая на ноги
незамеченным,
стоящим рядом
«бесполезным теням»…
Ты сам был тенью,
пережившей
своего хозяина…

12

У тебя то день
духовного прослушивания,
простукивания
каждым позвонком
ритма со-настроенности
чистоты с добротой;
а то — день многоступенчатого
проваливания
в зловонные
«культурные» немощи….
Лучше б обвалился интернет,
денежный курс,
фасад ума…
обвал же души сулит
обваливание
в липком страхе…
конвульсивное копошение

13

Заволакивающая
плесенью лень
мутный разум…
Утром просыпаешься
лишь для того,
чтобы влачить
день по ухабам
усталых от ненужного мельтешения
вздохов и сожалений.
Пожалей не себя,
а свою не спетую
искренне песню,
не сказанное вовремя
кому-то благословение,
не сделанное в ответ солнцу
доброе усилие

14

Обывательский глаз
ждет в старости
глаукома нераспознавания
добра и зла;
шум в голове
от преобладающих
хаотичных
или блудливых мыслей;
крутятся на языке
агрессивные плевки;
и давление скачет
не от старости,
а от подкачивания
вязких претензий
насосом
нытья и возмущения

15

Весна для тебя
наступит тотально —
то есть без грусти
по утраченной
невинной радости
и былой юности —
только после твоего
внутреннего
перерождения.
Не неси в цветущие сады
вислозадый пессимизм
и тощегрудое
злословие,
его мертвенный сухостой.
Даже камень
расцветает новыми прожилками,
чтобы поучаствовать
в оздоровлении мира

Я не вижу,
какая я.
но по чувствам своим
догадаюсь.
Я в эмоциях дня
искупаюсь,
выйду нА берег
бытия.
Оглянусь —
И каков же мой мир?
Кем и чем
я его заселила?
Что в эмоциях
я утопила?
И не всплыл ли
старый кумир?
Как спокойно
теченье сейчас.
я боса и нага.
И без кожи.
Я — одни лишь глаза
и до дрожи
удивленья
увижу без фраз
хоть на миг,
хоть на маленький срок,
с чем встречают меня
мои люди,
мои птицы, дела?
В чем пребудет
дух пытливый
в развилках дорог?


Я не знаю,
какая я —
котлованы
земель разрытых.
Мост над балкой
в дорожках разбитых = кучи мусора,
горы старья.
Пробивается зелень.
Аж прет…
И заросших озер
зазеркалье…
Здравствуй. Надя —
Надежда реалий.
Я с тобою
плыву уже год.
Стаи синих мальков
нас ведут
и живую восьмерку
танцуют.
То в воде наши руки целуют,
то серебряный проблеск
куют.
К нам приходят
улитки, коты,
гармоничные женщины,
старцы.
Разноцветные шарики
пальцы
держат, словно
икринок цветы —
есть жемчужный,
а есть золотой,
шар фисташковый,
даже карминный,
фиолетовый, алый и дынный.
И лазурно-родной — голубой.


Я не думаю,
а со-звучу
звуко-сердцем
и сердце-улыбкой.
Я мгновенья
как сказки учу,
чтоб прожить,
продышать их
улиткой:
не поверхностно.
Не суетясь —
а так сочно,
в спирали движенья.
Жизнь — не время,
не день и не час,
а ликующий миг продолженья!
Жизнь — не мысли тоски
на песке,
а сознания чистого
ноты…
Жизнь — созвучье с собой,
а не с кем-
то…
дознание,
знание = КТО ТЫ.


Я не помню
себя неживой,
несчастливой —
была ли тогда я?
После внутриутробного
рая
да затишья младенчества…
вой,
только вой —
и ведь даже не плач —
изнасилованной
и избитой
нелюбовью вокруг.
Сон и плиты
забытья,
и испуга калач.
Мне не верится
в это сейчас.
Я была тогда
мертвой и спящей,
раз не видела
светоч бодрящий,
что рождает
счастливыми
нас.


Я не слышу
обидных слов —
что ни сказано,
всё меня тешит.
Это опыт
решений свежих.
Что я в них почерпну —
там и кров
для души,
для блаженства ее.
Не обиден ей
путь улучшенья.
Что ни сказано —
по отношенью
к ней одной.
Это — твой окоём:
в чем завяз ты.
А в чем — молодец,
Иль что емкое око
вместило.
Вот она,
твоя новая сила!
Так возьми же ее,
наконец.

2017

Скоморох впадает в Лыбедь.
Видит Бог, народ не видит,
Как в темнице под землёй
Разлучён ручей с зарёй.

Как теперь он дымкой мглистой
В трубах каменных затиснут.
Иль течёт, иль не течёт?
Каменеет иль речёт?

Улица лишь сохранилась
И с тех пор не изменилась.
В центре Киева легла
И крапивой заросла.

Лыбедская… Не жилая…
Но волшебная, живая.
Параллельно к ней приник
Златоустовский родник.

Так и улицу назвали —
Златоустовской… В начале ж
Скоморохом зван ручей —
Пробудителем очей.

Был ведь он рукою правой
Нашей Истины Купавы:
Искупается кто в ней —
Станет глубже и светлей,

Здоровее и проворней,
Укрепляя Древа корни.
Скоморох журчал, что пел,
Возвещал Зари предел,

Красна Солнышка отчизну;
Всё будил народ по избам:
«Хватит в злыднях куковать
И чужой барыш считать.

Добры люди, потрудитесь,
До рассвета поднимитесь;
Вам Рассветушко-гонец
Всё расскажет, наконец:

Как свой день житейский строить,
Чтобы счастья стан утроить,
Чем питать свои тела,
И какие ждут дела».

Скоморохи-то, известно,
Даром ведали чудесным —
Через доброй шутки прыть
Древним знаниям учить.

Долго ль, коротко ль — не знаю,
Русь стояла тут иная
На Днепровых берегах,
Древних киевских холмах.

Наши предки веды-русы,
От старейшин до безусых,
Под сварожьим по крестом
Строили Отчизну-дом.

Я откуда это знаю?
Всё из памяти черпаю.
Родовая память спит?
Иль тихонько говорит?

Вот она в дорожках тканых
И в орнаментах рахманных…
Из народной песни льёт-
Открывает мудрых код.

Так, откуда-то я знаю,
Для чего я здесь гуляю —
Между Лыбедью рекой
И праулочкой глухой,

Между двух ручьёв дорогой —
Мокрого и Скомороха[1].
Скоморошечья юла
Ведь всегда моей была.

В детстве я её крутила.
Дивны песенки твердила,
И вращалась вместе с ней —
С шуткой-сказочкой моей.

То крутила сарафаном
Колокольчики-тюльпаны.
Ну а с юбкой солнце-клёш
В память как в поток войдешь.

Зачарованное коло[2]
Будто бы взлететь готова
Мудрая цветынь-душа,
За премудростью спеша.

То-то кружатся девчата!
Кружит прялка, круг гончарный…
Жгонка крутит все тела —
Плети-руки развела.
Ветрячки на палочках
В разноцветных латочках…

Памяти завод крутнём
И… услышим голос в нём.
Скоморох-ручей расскажет
Нам о русах — предках наших.


Веды-русы

«Они никогда под порогом
Родителей не хоронили.
Не боялись шить на дорогу.
А если что-то забыли,

С радостью возвращались,
Ведь это сулило удачу.
Не к встрече, а на прощанье
Одаривали, не иначе.

В дорогу шить — в узелочках
Путь укорачивать нитью,
Чтоб даже из дальней точки
Силушки рода испити!

Ходун чтил обычай дедов
Одаривать челядь родную,
Чтоб сродник по оберегу
О страннике весточку чуял.

Когда ж возвращался скиталец,
Его там всем миром встречали!
К конькам, воротАм и на Палец
[3]
Подарки его цепляли.

И знал человек походный,
Что родина сына хранила,
Гулянием всенародным
Дорожные горечи смыла.

Тогда не жалели время
Познать и приветить друг друга.
Не запирался терем.
Помощь была не услугой,

А возможностью свет умножить,
Проявить таланты и силу.
Предки казались моложе
Своих лет и были красивы.

Не праздновали дней рождений,
Как, впрочем, и дату ухода.
Питались плодами растений.
Ценили любую погоду.

Не чтили своих дней рожденья,
Потому как не умирали,
Вином и едой разложенья
Тела не отягощали.

ЧистО совершенное тело,
Ни холодно телу, ни жарко.
Оно почти не потеет.
Нет слизи. Ни шатко, ни марко.

Без мыла вода умывала,
Белила бельё и жилища,
Без пива, чаёв насыщала,
Могла заменять и пищу.

Солнце кормило светом.
Не жали, не сеяли предки,
И Земля в благодарность за это
Тучнела плодами на ветках.

Плоды всех с лихвой кормили!
ПустЫнь тогда и не знали.
Землю не жгли, не травили,
Хлебами не истощали.

Дожди с ветрами и птицы,
Бабочки с червяками
Возделывали теплицы,
Сады те стояли веками.

Землю тогда не пахали!
Мульчёй огород засыпался.
Вещей отродясь не сбирали —
Весь скарб на себе умещался.

Идолов не создавали —
Не боялись жить, не болели.
Соли не просыпали,
Поскольку её не ели.

Просыпать соль — это к ссоре?
Ругаться им незачем было.
По древнему уговору
Друг друга они любили.

За брата горой вставали.
С Богом общались лично.
Запросто дождь вызывали,
Огонь зажигали без спичек.

Одежда тогда отражала
Внутреннее пристрастье.
Слюбливались и рожали
Без мук — на здоровье, на счастье.

И работа всех находила,
Никто пусторуким не был.
Паромщик носил ветрило,
Белильщик — мешочек с мелом.

Плотник ходил с рубанком,
Горшечник — с кусочком глины,
С лирой певец. Спонтанный
Труд был трудом неповинным.

Мужчины ловили время,
Женщины ткали пространство,
Дети растили семя
Межгалактических странствий.

Тела стариков редели,
Тихо с Природой сливаясь.
Старцы сияли, светлели,
Протонами разлетаясь.

Младенцы баюкали Вечность,
Качая её в колыбельках.
И каждому виделось Нечто
Воочию, а не мельком.

СтаршИны бросали невод
Внимательного сознанья
В моря бескрайнего неба,
Сна и яви на грани,

Чтоб выловить в бездне гибкой
Из вариантов событий
Лишь золотую рыбку —
Лучший подход, неизбитый.

И не было страха боли,
Страха потерь и обмана.
Предки и были как боги.
А богам зачем истуканы?

Идолы же от незнанья,
Неразвитости и скуки.
Зачем совершать излиянья
Забродившим соком и туком?

Кому кадить, поклоняться,
Ведь все мы послушники Света —
Он всюду рад проявляться,
Ничего не прося за это».

Скоморох замолк, слезинку
Затаив… Вот так новинка!
Чтоб премудрый весельчак
Загрустил? Не просто так:

Вспомнил паря о Купаве —
Своей девушке-любаве.
С ней был должен жить да жить,
Но прервалась в прялке нить —

Раньше времени из мира
Отошла девица в Ирий,
Лишь в купавках — жёлтый цвет —
И остался её след.

Что случилось? Тайной-ряской
Затянулся пруд… Над вязкой
Тяпшею лесных болот
Цвет Купавушки встаёт…

Друга два уж год который —
Скоморох и братко Мокрый —
Не разлей вода живут,
Все их братьями зовут.

Год ли, два ли пробежало,
И пора для них настала
Ожениться, жёнок взять,
Любами их величать.

Мокрому досталась Лада,
Ну а Скомороху — Злата.
По-соседски стали жить
И подворьями дружить.

Да взгрустнул за брата Мокрый:
Эх, у Златы взгляд недобрый.
Всем бы девка хороша,
Да с оглядкою душа.

Полюбляет верховодить,
Красоваться при народе.
Всех нарядов и не счесть.
Хоть и ум, и совесть есть,

Но нет-нет да и проглянет
Добронравие с изъяном:
Простодушия в ней нет,
Вечно судит белый свет:

«Тот хорош, а тот не очень.
Ну а с тою нету мочи
Что-то путное связать.
Эта норовит приврать.
Ох, а с теми нету сладу.
Экая простушка Лада…»

Хочет баба царску власть.
Как бы с трона не упасть!
Крутит-вертит ум-пролазу.
Лучше б он зашёл за разум!

Жалко Мокрому братка.
Душенька его кроткА,
Безневинна[4] и богата.
Эх, не пара ему Злата…

Он предобрый, огневой,
Сильный, смелый, озорной.
Одним словом, волк позорный,
На позорищах[5] моторный[6]!

Возжигает дух людей,
Первый выдумщик затей.
В каждом солнышко пробудит.
Любят скомороха люди,

Хоть порой он, в корень зря,
Правду-матку говоря,
Без обиды, ненароком
Путь подскажет для урока.


Скоморох и сам уж видит:
Всё из Златы не изыдет
Дух стяжательства и мзды.
Далеко ли до беды?

Что не те порядки вводит:
То с одеждой колобродит,
То взялась еду солить,
Так как стала печь, варить.

Скотским[7] хлебом угощает,
Чёрной солью посыпает.
Раздобыла молоко —
В дом рекою потекло:

Роду русскому на лихо
Раздоила мать-лосиху
(Ведь тогда не на конях
Ездили, а на лосях,

А волов, коров в помине
Ещё не было, и вымя
Наполнялось для телят,
Лишь для выкорма лосят).

Скоморох приструнит Злату.
У неё ж — ума палата.
Разума же не хватат,
Вот и гнёт своё назад.

Муж в разъездах всё, с котомкой,
Не управится с бабёнкой.
А вернётся, подустав, —
Одна Злата на устах:

Против женских чар бессилен,
Кос пшеничных, глазок синих…
Вдруг очуняется он,
Враз проснётся, удивлён:

Бедных деток пожалеет —
От еды такой болеют.
Сам ослабнет от хлебов,
От варёных от грибов.

Призовёт жену к ответу,
А она ему на это:
«Уж иные времена…»
В этом-то жена права.

Русь тогда заполонили
Люди тёмные — чудилы.
Стали злому научать,
Русов с кривдою венчать.

Соблазнили разносолом,
Винопитием. По сёлам
Предки начали пахать,
По лесам зверьё стрелять.

Обособились по хатам
Частоколом суковатым.
Кто богаче, тот и пан,
У того сильнее клан.

Кто ж делился, как и прежде,
И ценил свою одежду,
Харь звериных не носил,
К капищам не колесил,

Тот, беднея постепенно,
Чтобы жизнью жить нетленной,
На болота уходил
И затворником там жил.

Остальные ж покорились:
Жить, как раньше, разучились,
Кон забыли древний свой,
Переняв закон чужой.

ЗАжили без сожаленья
У богатых в услуженьи,
Забывая день за днём
О величии своём.

О величии народа,
О слиянии с Природой.
Каждый — если захотеть —
Мог бы к звёздам полететь,

Тело духа развивая,
В этом теле и летая
В разные миры, края.
У себя ж свой путь крадя,

Веды-русы изменились,
Всё забыли, чем гордились.
И лосей прогнали в лес,
Каждый на кобылу влез.

Завели коров и птицу,
Ими начали живиться.
Ум подвижный отупел
И от крови захмелел.

Свежий сок из винограда,
Что был лакомством когда-то,
Перестали русы пить,
Оставляя забродить.

Всё по наущенью тёмных
Винным дУхам непокорных
Изгоняли тут и там.
И процвёл в селеньях срам.

Стыдно стало веселиться,
В белы вышивки рядиться,
Красно солнышко встречать,
Перехожих привечать.

Братья, чувствуя разлуку,
Красны ниточки на руки
Повязали, чтоб подать
Знак друг другу; иль признать

Своего в толпе базарной
По верёвочке солярной —
Красной нитью до сих пор
Между русов уговор

И скрепляется в народе,
Через всю их жизнь проходит.
Как ударят по рукам,
И загОрнется[8] рукав.

Тут и видно нитку красну…
Все мы солнышку подвластны.
Мы едины меж собой,
Нитью связаны одной,

Что от Солнышка-клубочка
Вьётся лучиком к цветочкам,
К травам, птахам, к головам
Каждой твари, к деревам.

Солнышко благословляет
Всех на жизнь и всех питает.

Жёнки ж, девицы, в ночИ
На запястьях у мужчин
Красну ниточку приметив,
Повязали её детям
И взялись червону нить
В белу вышивку тулить.

Как же льны-то заиграли!
Рушники порасцветали
На крапивах-коноплях[9]
Солнцу выстелили шлях.

То ль по вещему наитью,
То ль с умом червонной нитью
Бабы крестики кладут —
Солнца символ берегут.

И коней плетут… с рогами
(Видно, помнят, как с лосями
Были русичи дружны!).
Но ещё для них важны

Счастья дивные жар-птицы.
Как душе не веселиться?
Счастьюшко ведь в красоте!
В древности жар-птицы те

В каждом доме на подворье
Были, и не знали горя
Наши предки, ведь в красе
Вырастали детки все.

А теперь вместо павлинов,
Вместо пав малоречивых
Завели свиней и кур.
Суета от этих дур!

Квохчут-смокчут — слух украли.
Время ж петухи прибрали.
Жизнь по петухам пошла,
От-ме-рян-но потекла.

При таком-то окруженьи,
Крово-гнилостном броженьи
Век людской скудел в ответ…
Не живут уж тыщу лет.

А ведь жили ж и поболе.
Только Бог-то не неволит
Дочерей, сынов своих
В выборе дорог земных.

Так и Злата в час отъезда
Муженька, будто невеста
Разоделась-убралась
И с чужинином сляглась[10].

Он напел ей сладки речи
О богатстве подвенечном:
«Будем с Богом мы, втроём,
В храме царствовать моём.

Будешь ты невестой Бога,
Но и всё ж моей немного.
Помогай во всём ты мне —
Не оставлю в стороне…»

Воротился муж законный,
Только в доме мрак оконный —
Запылён, заколочён.
Скоморох наш удручён.

Добры люди рассказали,
К храму тропку показали.
Он туда в тоске бежит,
Только путь ему закрыт.

Скоморохов не пущают,
Храмны двери закрывают.
Говорят, от сих мужчин
Смех да грех и стыд один.

Но прорвался сквозь преграду
Скоморох и видит… Злату
В одеянье из парчи,
Из пурпурной чесучи.

Очи косит к Скомороху
И детей прижала к боку
(Раздобрела — не обнять) —
Попадьёю величать.

Быстро зыркнула в сторонку,
А отсель, что на ладонку,
Прыгнуло как из ларца
Два бездушных молодца.

Вытолкали, побивая,
Скомороха за сараи,
За село уволокли,
Надругались как могли.

Бедный паря еле выжил.
Только память кто-то выжег:
Уж не помнит, как тут жил,
С кем водился и дружил.

Поседел и высох малость,
Но душа при нём осталась.
Сладил дудочку и в путь —
Уж дойдёт куда-нибудь.

Только знанье скоморошье
Не забыл и в Беломошье
Он с собой унёс и там
Поселился в болотАх.

Дома ж ищет брата Мокрый
День который, год который.
Нету от него вестей…
Сам он с Ладушкой своей

Перебрался на Полесье.
Медленно доходят вести,
Но дошли. Один в тайге,
Бают, старец налегке

Ходит, дружбу с Лешим водит,
Со зверьём таёжным, с Родой,
Что теперича зовут
Бабой-Йогой… Врут-не врут

Эти вести издалёка,
Только в этом мало прока —
Рассуждать да мозговать —
Надо самому шукать[11].

Мокрый с близкими простился
И в далёкий край пустился.
Но когда в тайгу попал,
Заблудился — Леший взял.

Тут случилось приключенье —
В небе чиркнуло свеченье,
То ли гром прогрохотал,
То ли с неба кто упал.

Но на свет тот Мокрый вышел,
Видит, как волчица лижет
Девочку-младенца и
Тянет к ротику соски.

Девочка заулыбалась,
От волчихи насмокталась,
Но не думает о сне,
Взгляд её прилип к сосне.

Мать-волчица навострила
Уши и посеменила
К старой сосенке, так вот —
Мокрый там ни жив, ни мёртв.

Но волчица по-хозяйски
Хвать зубами за подпаски[12],
На полянку, знай, ведёт
Парня. Он не отстаёт.

Дивны у дитяти очи —
Больно уже знакомы очень…
А волчица парня хвать —
Мордой норовит толкать

К девочке, чтоб взял на руки.
Взял он Диво, дивны муки
Его душу ранят-рвут,
Но и ласку подают.

Что же делать-то с младенцем?
Завернувши в полотенца
Расписной сварожий знак,
Мокрый с думою закляк:

Аль к своим податься, али
Отыскать дружка печали?
Дитятко к груди прижал,
Тут парнишу сон сковал.

Старец сам к нему явился,
Обо всём с ним сговорился:
Мокрый Деву принесёт
К Белому истоку вод.

Для живого воспитанья,
Для духовного питанья…
Девочка-то непроста —
Это Матерь Доброта.

Мокрый на заре проснулся.
Хвост волчихи встрепенулся,
А глаза-то — пОлны слёз,
Да неужто зверь всерьёз!

Мать-волчиху парень обнял,
Дитятко на руки поднял
И побрёл, как наугад,
Но глаза ребёнка зрят

В бездну мрака, бурелома,
Освещают путь искомый.
Понемножку так и шли
И на Гандвиг[13] набрели.

Тут уж их сам старец встретил
И заботушкой приветил.
Только сильно побледнел,
Когда девочку узрел,

Её очи зоревые…
Мокрый, кажется, впервые,
Внутренний свой взор обрёл
И узнал, где Свет тот цвёл:

«Это ж Свет нашей Купавы!
Ну а старец — Солнцу слава! —
Это же мой верный брат
Скоморох!»
— Я очень рад
Подружиться с добрым гостем.

Побратались на погосте.
Красны ж ниточки бежат
Вкруг запястий, в аккурат.

Нарекли Марией Деву —
Чтоб была как Солнце Смелой,
И над ней расцвёл венок:
К василёчку василёк —

Все двенадцать заискрились
И над Русью засветились.
Небо синее моё
Вновь над Родиной встаёт!

Не узнал дед побратима,
Но Мария просветила
Мокрого в тяжёлом сне —
Что случилось по весне,

Как чудилами был схвачен
И женою одурачен
Скоморох, как был избит
И людьми почти забыт.

Погостил у старца Мокрый.
Путь до дому, чай, не скорый.
На прощанье получил
В дар Цветочек Вешних Сил —

Машенька его соткала
И в котомку заховала,
Чтоб не сбился он с пути,
С ним надёжнее идти.

Старец обнял новобрата,
То отдал, чем был богатый, —
Дудочку, чтоб веселить
Мать Природу, Звук любить

Чистый и незамутнённый,
Приручать волков учёных
И с лосями мирно жить,
Вместе Истине служить.

Попрощались… Память стонет.
И не оттого ль в бетоне
Скоморох-ручей забыт,
Что без памяти бежит.

Ну а Мокрый-ручеёчек
Катит поверху поточек.
Кочка. Камешек. Юла.
Рассказала, что смогла.

2016–2018 гг.

[1] Два ручья в центре Киева. Скоморох спрятан полностью в коллектор, а ручей Мокрый открыт частично.

[2] Круг.

[3] Самый высокий столб в селении, обычно при входе в деревню, или на главной площади.

[4] За которой нет никакой вины, которая никому не делает вреда и зла (укр.).

[5] Торжества встречи и провожания Ясна Солнышка.

[6] Энергичный, ловкий, проворный (укр.).

[7] Злаками в глубокую старину кормили домашних животных, птиц, называя пшеницу, ячмень, рожь , овёс «скотским хлебом». Свой же хлеб вед-русы делали их кедровых или любых других орешков и семян, трав и мёда, его не пекли, делали живым.

[8] Приподнимется, засучится, обнажая руку.

[9] Вед-русы ткали полотно не только из льна, но и из крапивы и конопли.

[10] Вступила в сексуальную связь.

[11] Искать.

[12] Тканные и плетённые пояски с орнаментами. Их тогда носили по нескольку штук сразу, как обереги.

[13] Белое море, Северный Ледовитый океан (с датского).

(банька)

Солнце зырит из-под лба,
Небо — что в ушанке
Низких туч. Моя изба —
В вытопленной баньке.

Летний жар в ней поселён,
Пар сухой, духмяный.
Снегопадом убелён
Сумрак дня полярный.

В баньке оживаю я,
Во снегу купаюсь.
Пыл и хлад — мои друзья.
Тёплого — чураюсь.

В каменных-то теснота,
Всё шкафы да кресла.
Газом прёт, вода не та,
Своего нет места.

Раскисаю в духоте
Жидкого теплишка.
Тут и воздухи не те,
И не те коврижки.

Ладен деревенский сруб
С родником под боком.
Мчатся — не сбываясь с рук —
В руки воды-годы,

Коль не пьян, морковкой сыт,
Рыжиком и клюквой.
Глаз на падаль не косит,
Животинки тухлой

Не приемлет цвет-расцвет
Душеньки разлитой.
Варева в помине нет —
Нет еды убитой.

Всё живое, всё своё
С грядки да из сада.
С осени моё жильё —
В баньке во Исадах!


(валун)

Емца вздрогнула — бултых! —
Кряквы раскричались.
Вдруг пригорок мой затих,
К валуну прижались,

К валуну-небаяну
Мысли-неболтухи.
Помолчим, как в старину,
Соберёмся с духом.

Обомшел валун-молчун
Баско в разноцветье.
Сколь оттенков различу,
Сколь и не заметив!

В баньку тихой возвернусь,
Ме́зонькой… хрушко́ю.
Под сорочин под убрус
Косы, брови скрою.

Кукла-мо́танка хитра:
С виду-то девица,
А как вывернешь — с нутра
Мамка-молодица.

Тела нет, одна душа
Во глазах умытых.
Ох, пора́то хороша!
Коль душа — открыта,

Но не пьяным удальством,
Не ретивой блажью,
Не кликушеским словцом
И не бранью вражьей.

Пылкий светоч, алый цвет
В ней от века рдеет,
Сполох правды — пересвет
Го́ит челубея.

Су́темь, сиверко, свете́нь,
Святочность божницы,
Кружевные тени стен
В рушниках и птицах.

И плетёно, и резно́,
Ва́ляно и тка́но,
Кра́сно будто бы весной,
Расшито́ рахманно,

С изголовьицами чай…
Чинно угощайся —
Неторо́пко швы́ркай знай,
Да не обада́йся.

Не́нял, не́нял скорбный дух,
Наада́лссе боли.
Ужо будет с молодух
Вдовьей смертной доли…

Дух рыданий околел
В медовой чару́ше.
Ссохся, зачучеревел,
Ссучен, задерюжен,

Мешковиною прилёг
В подпол с клубеньками.
В сени ковриком убёг,
Стёрся под ногами.


(брат)

С бани выйду, дождь лепечет,
Звёзды видно — мы ж в лесу!
Се́й год ягодка далече —
В пестель звёзды натрясу.

Тяпшу вброд мешу за домом,
Мо́ю в лужах сапоги,
На лесной тропе знакомой
Все знакомы ходоки.

Но для важности для пущей
Фонарём свечу в пути.
Расступилась чаща-гуща,
Дозволяет нам пройти.

Сосенку во тьме споймаю
Яркой щелью фонаря —
В небо девка утикает,
Голоствольная моя.

Я-то рада за сестрёнку,
Это брату маета:
Одинокий ищет жонку,
Дак, в трёх соснах заплутал —

Грусти, лени и обиды
На житуху бобылём…
Во глуши тайги забытой
Восседает королём.

Работящ и не прокудит.
С бывшей строг: ушла? — изволь.
Коль мужик не пьёт, не курит,
Он в тайге — и впрямь король!

Богатырьским сном долго́ньким
Спит, с собакой на плече.
И рыбак он, и охотник —
Всё раздал, сидит ни с чем.

Только мать и приголубит,
Только тата подсобит.
Анде, ка́ко больно в грудях!
Комаром тоска зудит.

С братом я не прекословлю,
А жалею втихаря,
Щей щавлёвых приготовлю
И пожарю глухаря.

Мается наш разведёнок,
Вновь простреливат ружжо,
Любит кровных ребетёнков,
Учит, как владеть ножом

На охоте ль, на рыбалке,
Как в трясине не пропасть;
Лечит — вишь, как на собаке
Заживает! Ладит снасть,

Выливает дробь и пули,
Режет вдругорядь пыжи.
Эх, с двустволкою надули,
Омманули торгаши…

Брат почухает затылок,
Поскребёт в раздумье ус…
А картоха-то остыла!
Харюзок, сижок на вкус

Понемногу просолились,
До́бры с маслицем, с лучком…
На полати повалились
Все охотники ничком.

Брат один не спит, мечтает…
Ещё молод и силён,
И собаку понимает,
И с людьми приветлив он.

Ты, братишка, не волнуйся,
Будет и тебе жена.
Только на судьбу не дуйся,
Лишь душа была б жива.

2016


Глоссарий помо́рьской гово́ри и других народных слов

ба́ско — красиво
вдругоря́дь — в другой раз
вишь — видишь
вражья брань — мат
го́ить — управлять скота
Е́мца — название реки, вдоль которой расположен пос. Савинский и др. селения и деревни
жо́нка — жена, женщина
зачучереве́ть — захиреть, отощать
изголо́вьицы — конфеты подушечки и просто любые конфеты
Иса́ды — народное название деревни Савинская, что напротив посёлка, через р. Емцу
каменные — часть посёлка с каменными домами
ме́зонька — хорошая девушка
молодица — невестка в доме
наада́ться (я, он наада́лссе) — напиться
небаян — молчун, немой (от сл. ба́ять — говорить, рассказывать)
не́нять — раскиснуть, стать никаким, бессильным
нето́ро́пко — не торопясь
обада́ться — объесться
околеть — заснуть, спать
пе́сте́ль — берестяной или деревянный короб
подпол — погреб
пора́то — очень
проку́дить — бедокурить, хулиганить, вредить
рахма́нный — весёлый
свете́нь — сокращ. светотень
си́верко — северный ветер, холодная погода
сижо́к (сиг) — порода рыб
соро́ка, сорочин — женский головной убор из налобника и пришитого к нему платка
спойма́ть — поймать
спо́лох — северное (полярное) сияние
су́темь — белые ночи
тата — отец (в средней полосе — тятя)
тя́пша — слякоть, грязь
убру́с — платок
утика́ть — убегать
харюзо́к (хариус) — порода рыб
хрушка́я — крупная женщина
чару́ша — большая глиняная или деревянная чашка, из которой ест за столом вся семья
швы́ркать — шумно, сочно прихлёбывать (обычно за чаем)
щавлё́вый — щаве́левый, из щавеля (обычно щи)

одуванчик

Непонятный одуванчик.
Простоял, не облысел.
И нарядную прозрачность
Откровенья дарит всем.

Постоялец одноногий.
Ложь отмел, чтоб устоять.
И к нему бегут дороги,
Чтобы смог их выбирать.

Только честность на пределе
(Прежде пред самим собой)
Вознесла сей купол белый,
Легкий, мягкий и… немой:

Всё вмещай ли, всем владей ли —
Нет потребности судить.
Ну а что же стало … с теми?
Разучились — просто быть,

Целостность свою утратив
Ради правил и толпы.
И не греют их объятья,
Устремленья их мертвы.

облака

Облака, мне очень надо
Окунуться в вашу вату,
Чтоб не слышать шум моторов,
Рев турбин и крики споров.
Ни урчания желудка,
Ни кривляния рассудка.
На минуту б освежиться
От дымов печей столицы,
От жующих ресторанов,
От вампирящих экранов.
Тело вымою до клетки
От кислот соленых, едких,
Чтоб себя услышать всуе
Настоящую, простую.

Там, внизу, тюремный грохот
Миллион дверей за крохи
Благоденствий раболепства.
Облака — живое средство
К ранам, страхам и утратам
Приложить, как правду, вату.
Охладят страстей излишек
Госпитали передышек.

одиночество

Спасибо тебе, мой друг,
За то, что исчез ты вдруг.
Ведь, если честно, то мне
Легче стало вдвойне.

Я снова могу не врать —
А, значит, могу выбирать,
Меняться и быть никем,
Не знать для беседы тем.

Теперь словно всё могу,
В улыбчивость уж не бегу.
Была я не той, поверь,
Когда постучала ты в дверь.

Ни плох никто, ни хорош.
Спасибо, что быстро растешь,
Как дети чужие… Хотя
Чужих не бывает… И я
Притянусь к тебе лишь тогда,
Когда изменюсь навсегда.

окружение

Грязь и пыль в моей комнате —
Значит и в теле грязь.
Как-то живу я скомкано,
Горбясь и будто стыдясь.

Нравится мне одиночество!
Некого звать и судить.
Нету фамилии, отчества
Да и не может быть:

Я всегда как-то вздрагиваю,
Когда окликают меня,
Да и ксива словно бы краденая.
Да разве же это я?

Зачем понты эти, годы там,
Должность? Я лишь должна
Радоваться без повода,
Быть как обнажена.

У людей же смех без причины,
Ну, сами знаете, что.
А честность без всякой личины
Вызывает эмоций шторм.
Уберусь-ка я лучше в комнате.
Глядишь и вздохну широко.
«Как внутри — так снаружи», помните?
Загорает душа голяком.

ответы

Раньше была я обожжена.
Ну а теперь обнажена:
Струп загрубевших желаний сполз.
Боюсь, что надолго, надеюсь всерьез.

Люблю я ветер, сбивающий с ног,
Ведь он вырывает из затхлых снов.
Под ветром я собраннее как сноп,
И каждый встающий вопрос будто сноб —

Цепляется старых ценностей, но
Не кручу, не смотрю больше это кино.
Вопросы рассеются как туман.
Ответы проступят как новый обман.
С ними покончить еще трудней.
Отключаю мысли ради идей.

Идеи голые — как и я,
Не приукрашены — как друзья.
Просто приходят на помощь,
Когда ты во лжи своей тонешь.
И задыхаешься с кляпами —
Скормленными страхами.

2016

Заточит жизнь или обтешет

Заточит жизнь или обтешет,
Не важно — сущая лишь глубь,
Она одна: от дна до бреши
Анализирующих губ,

От следа спрыгиванья в будни
До взлета мысленных пиров!
Ведь сами прорастают клубни
Изящных дел и нужных слов.

Заточит жизнь или затешет,
Осиротит, забреет лоб —
На детских саночках невежа
Домчит подалее, чем сноб.

Ведь в мир является хозяин,
А вырастает в торгаша,
Боясь продешевить, прозябнуть,
Бежит урвать и жить спеша.

Заточит жизнь или обтешет,
Поженит или разведет,
У всех одно и то же, те же
Метания из года в год.

Но сердцевина уникальна,
У каждого она своя.
Нутро с добром рифмует тайну
Первопричины бытия.

Заточит жизнь или обтешет,
Закрутит, выставит редут —
Кинжалы-люди не зарежут,
Шарниры-люди не сдадут

Тончайшей нашей верной сути.
Она сорвет самообман,
Пинком бодягу, адской жути
Весь этот морок и туман,

Порабощения оковы,
Гиперболическую мглу…
…Расчистила в себе икону
И больше не спешу, не лгу.

 

Узнаванье

Расчистила в себе икону,
И ясность очи обожгла.
И дождь, и душ, как дар искомый,
Стекают радостью меж глав

Романа жизни (но по правде —
И не написанного мной).
Пишу меж строк и только ради
Комфорта быть самой собой.

Он посильнее любопытства,
Естественней инстинкта жить.
И нечему пройти, забыться,
Добром нетрудно дорожить,

Ведь жизнь моя так безыскусна,
А то немногое, что есть,
Любимо, необычно, вкусно
В конце концов! Ни долг, ни честь

И прочее и всё такое
Высокое не про меня.
Трудягу честного — покоя —
И не помыслю променять

На катало́г (или ката́лог?)
Успехов, смехов, там, мехов…
Всё это не идет мне, стало
Быть и не нужно. Языков

Родных, пожалуй, можно больше
(культурным пищу дать слоям)…
В Россию еду, еду в Польшу.
И Украина вся моя.

А Литува — всегда с вагона,
Проездом, ночью… сквозь стекло…
…А начинала-то с иконы.
Продралась к небу — потекло.

И льет, и льет… Не утираюсь,
Питаюсь, впитываю… День
И ночь местами поменялись.
Иконы вижу, не людей.

 

Ванька-встанька

День-ночь местами поменялись.
Верней, привычку потеряв —
Активно думать, лишь пугаясь,
Кутить и падать, так стремглав, —

Нащупываю жизнь впервые
Как спрятанный в стручке горох.
И сердце тикает навылет
И влет, на выдох и на вдох,

На узнаванье и приятье…
Грабитель в парке, да и тот
(Как и его смурной приятель)
Ушли ни с чем на шаг вперед.

А я на шаг назад вернулась
(Тут важно тактику сменить),
Дорога словно изогнулась,
Полициант возник… Звонить

Как раз туда хотела, даже
У нападавших — анекдот! —
Об этом спрашивала (маша!)…
Тут подвернулся переход

Через дорогу, а в итоге —
На новых линий магистраль.
Я не знакома здесь со многим,
Но не страшит — щекочет даль!

Жизнь не налажена как раньше,
Зато забавней и полней.
Чем становлюсь бедней и старше,
Тем я подвижней и сильней.

Парадоксальность — шанс, ей богу.
Ее как вогнутость стены
Или не видят — недотроги,
Или ругают — болтуны.

Но большинство о стенку бьется.
Хоть проще… на голову встать:
Верх-низ назад перевернется
И… вольно дышится опять.

2013

Убийство Офелии

Всю жизнь стучалась в закрытые двери...
Даже, нет, не родительского тепла...
Своей нетаковостью пропасть измерив,
Во мне Офелия наконец-то всплыла.

Первая любовь – к кровным близким.
Она не спятила, не понятая роднёй,
Просто утоплена в детстве как киска
Закоплексованной рабочей пятернёй.

Все эти годы в подводном мире
Обоюдно пролитых слез и соплей
Она выживала русалкой... в тире,
Пригвождённой нелепостью взрослых ролей.

Взрослые играли во взрослых. Играют
И сейчас, не подозревая даже о том.
Из истерзанной обозлённого своего рая,
Называемого всё ещё «отчий дом»,

Изгоняют пришельцев, на них не схожих,
На «ушельцев» же вешают все грехи.
Офелия мёртвая с рыбьей кожей
Отшелушивается от чешуи-трухи,

Ведь в этой рыбацко-охотничьей лавке
Рыба жарилась славно всегда!
Беличьи шкурки и заячьи лапки
Добывались гроздьями без труда.

 

В храме хищников

В храме хищников кровь проливается.
Всё, что движется, – это дичь.
В храме хищников впрок наедаются
И – в спячку, копя свой победный клич.

В храме хищников редки гости.
Там «ищут крайних», «выносят мозг»
(Раньше высасывали, раскусывая кости),
Точат ножи и наводят лоск

На ружья, капканы, удочки... Ну-ка,
Чего расселся, патроны готовь...
В храме хищников «грызут друг друга»,
«Мотают нервы», ну и... «пьют кровь».

В храме хищников фруктоеду не выжить.
Он гость залётный, но от скуки сойдёт
В неделю сытости. В отсутствие книжек
Он сам их напишет и развлечёт.

Но на вторую неделю, третью
Зайцу лучше всё же удрать.
Папа-волк побега и не заметит,
Прорычит облегчённо волчица-мать.

Братишка-волчишко зайца проводит,
Посадит на поезд в чаще лесной.
В нём нежность осталась ещё от природы,
Хотя он свой в храме хищников, свой.

 

Иск – на предъявителя

Когда крестьяне уходят в рабочие,
Они теряют опору земли.
А с ней и культуру семейных, бессрочных
Живых отношений – культуру любви.

Когда уходят, с семьёй порывая
И презирая крестьянский быт,
Сила, питавшая их, умирает,
Путь рода к мудрости, счастью – закрыт.

На голом месте едва ли построить
Уютный мир, без насилья и лжи,
Если супруги друг друга стоят:
Обидчивы, слепы, неразвиты, злы.

Потеряна вера, и нет идеалов:
«Кругом все плохие» – «ворьё на ворье»,
Родители «ихние» вечно не правы,
И дети позорят, и жизнь их – в дыре.

Друзей не имеют, никто не указ им
И не доверяют они никому,
Спорят, психуют и, не моргнув глазом,
Отпрысков лупят, грозя: «Прокляну!»

Стыдятся детей, хоть их жизни не знают,
Взрослых, доживших детей до седин.
Их все оскорбляют, кругом надувают
И только, пожалуй, выход один.

 

Какой же выход?

Оставить их, наконец-то, в покое,
Бросив доказывать, что ты им «свой»,
Не раздражать их любовью окольной
Ребёнка, который для них «не такой».

Хотели его, не хотели, но маленький
Вот он, родился и стал большим
(Да, куклы растут!). Кукловоды в панике,
Не зная, ЧТО ДАЛЬШЕ ДЕЛАТЬ С НИМ.

Гнуть под себя иль «отрезанным ломтем»
Выставить вон из обиженных душ?
Вы выставили,
Но всё зло помните
И копите, словно срывая куш,

Выговаривая дитю неразумному,
Какой он гадкий, с детства, с горшка.
Какашки истлели, и иску абсурдному
Приходит конец, как коту без мешка.

Это не я пишу, это Офелия.
В детях, в родителях – всюду она.
Что же Шекспиром на самом-то деле
Поднято, подано с самого дна?

Хватит во взрослых играть –
В страх, в войнушку.
Мы просто дети просто детей.
Хватит на всех разноцветных игрушек.
Взрослый один. Он устал от потерь.

Январь 2016

Бабье лето

Студеным морем залило тайгу:
Чавыча, кижуч чуть не под ногами…
Пропало лето – ясно и мальку –
Перецвело и сгнило под дождями.

И хмурит брови северный мужик –
Сырое, неулыбчивое лето;
Заточенные под грибы ножи
Ржавеют в щах за сумрачным обедом.

Холодный морок сызнова, с утра.
И мрачен замерзающий вечерок.
Опять туман, сыреющий лешак,
И сам не рад, и сам тосклив и черен.

Уж выедает надоевший дым
Глухих упорных бань, кострищ стихийных
Глаза и души… Всё едим, едим,
Перчим да солим серость дней серийных.

Но на бегущих вдоль дорог и рек,
За солнцем устремившихся березках
Заполыхало кажется навек,
Зашаяло тепло и счастье броско –

Так вот он, наш внезапный бокогрей!
Под низким, как в светелке жаркой, солнцем…
Грибница ожила! Пойдем скорей
Туда, где нам глухара улыбнется,

Где лайка к рябу скачет, чуть не с ног
Тебя сбивая в радости собачьей,
Где в ягодное пламя кузовок
Вонзается в брусничнике горячем.

Не быть дождю! – гуляем по росе.
Копаем как по маслу, непривычно.
И шутит раззадоренный сосед:
«Всё бабам! Бабье лето. Где ж мужичье?»

 


Березки в Савинске

Согреваюсь одним лишь сияньем
Златокудрых березок-подруг.
Одиночеством явным, неявным
Я себя ограничила вдруг:

Я в гостях у родителей строгих,
Но они не прощают меня,
И бреду я одна по дороге,
Целым лесом себя веселя.

Целым савинским миром, представшим
Так близёхонько, с глазу на глаз,
Словно мошку меня не видавшим,
Но как будто признавшим сейчас.

Провожает соседский дворняга,
Не облаял, погладиться дал.
Как сверкает осенняя слякоть!
Иван-чая бела борода!

Что за лужи лежат величавы,
Разлеглись по-хозяйски кругом
И души в пешеходе не чают,
Когда меряешь их сапогом.

Вышел дождик встречать, как невесту,
Нежно-нежно лицо мне омыл.
Саша Корзников, выйдя с подъезда,
Мне, бесключной-то, двери открыл.

Мы светло улыбнулись друг другу,
Аж березки зажглись, погляди…
И редеют под ветром подруги,
Но на отпуск-то хватит поди

Их утешного огнива-злата,
Их ласкающих тихих забот.
Ничего от людей им не надо,
В них любовь только пуще растет.


Из каменных в деревянные

По «громким» улицам поселка (в деревянных),
Центральной, Маяковского и Чехова
(С забором покосившихся надежд
И с латаными, крепкими мечтами), –
– О нет, совсем не кажется мне странным,
Что все они неспешно, словно нехотя,
Кончаются где гаражом, где меж
Сарайками лесными тупиками, –
Гуляю, убежав от вечной брани,
Что не кончается, дай Бог, уже полвека
Между родителями, их взрывного мата,
К которому никак я не привыкну,
А главное, к той ненависти вздорной
Друг к другу (в старых сколах на тарелках),
Которой нас, детей, меня и брата
Они, не ведая конечно, но упорно
Годами избивают так наивно
И удивляются, что дети их – приматы
Безо́бразные, слабые, калеки.
Особенно же я, де поелику
Сплю без подушки, рано просыпаюсь,
Предпочитаю свежий воздух, дико
Не ем мясного, вовсе не готовлю.
А пуще – в ледяной воде купаюсь.
Не крашусь и одета так безвкусно,
Ни в чем я с ними не схожусь (во мненьях),
Хотя давно помалкиваю… В хрусте
Песка под сапогом и в рек теченьях
Ищу живительные силы не судить
Любви их несчастливой, от которой
Рождаются упрямцы, дураки
(Не худшие из лучших, может быть),
Мечтатели, бродяги и поэты.
Услышьте нас, детей, уродцев сирых:
Как неуютно в доме, где нет мира!
Я заклинаю всех родителей об этом,
От каменных сбегая к деревянным.
Там очень органично, а не странно
Немые улицы кончаются тайгою,
Обрывом (что был берегом), рекою,
Где утки мчат наперерез влюблённо
Из рук твоих выхватывать батоны…



Оказывается

Можно ведь не писать
И не думать совсем,
И не есть, и не спать,
И не видеть проблем
Там, где в гипермучениях
Стонут мужья,
Бредят жёны и дети,
Враги и друзья.
Все градации эти
Живущих людей –
Только сон и условность,
Привычка затей –
Пустоту наполнять
Важным смыслом, судьбой,
Чтобы было что вспомнить
К доске гробовой.
Просто ж быть – нам не ведомо,
Страшно, пусто́;
Просто, в ритме дыханья,
И не́ жил никто;
Не носил на себе
Оболочку любви,
Не нырял вслед за импульсом
Света в крови;
По бегущим артериям
Рек и морей
Не летел и не мчал
С вольным ветром зверей;
С чистым взглядом ребенка
На мир не смотрел –
Всё забыл из того,
Что когда-то умел.
Напридумывал опухоль
Нано-сластей,
Виртуальный содом
И гоморру вестей.
Изгаляется словом,
Идеей грозит.
Был творцом человек,
А теперь – паразит
На телах друг у друга,
На теле Земли.
Он изысканно грубый,
И зло боязлив.
Месть и выгода
Стали натурой его,
Но в итоге –
Опять никого, ничего:
Не блаженно блаженство,
Не мирен и мир,
Не радетельна радость,
Заезжен до дыр
Миф о счастье-здоровье:
Кругом одна ложь –
Жизнь в таблетках,
В конце хирургический нож.
А причины болезней
«Не выгодно» знать,
Стало высшей культурой
Болеть и страдать.
«Благородны» седины,
«Почтенна» клюка…
Богом был человек,
Ныне – жалкий трюкач,
В рамках мысли и слова
Себя заковал –
У себя же
Свободу святую украл.
И зависим
Практически ото всего.
Но земля еще носит его.



* * *
Вот я и уехала из дома.
Только был ли домом он когда?
Мне сказали, как плохой знакомой:
«Больше к нам не приезжай сюда!»

Хоть и обошлось сей раз без споров,
Связанных с политикой, войной,
Но душевных, чутких разговоров
Тоже не случилось. Ни одной

Не было минуты без «сюрпризов» –
То «авиарейсы», то «игил»…
Он, кумир квартиры, телевизор,
Всё решал здесь, всем руководил.

Вечно в дом ломились террористы,
Бандерлоги, с запада враги.
Гнали их «герои»-журналисты,
Высмеяны были «дураки»

«Умными людьми»… Одни и те же
Вести за день нагнетали гнев,
Что в сравненьи с ними очень нежно
Рыкали орел, телец и лев

В телепередачах про природу.
Прыгая с канала на канал,
Убегали зайцы, антилопы –
Смрад от телекорна загонял

Их на бойню реплик неэтичных
Телезвёзд и телеигроков.
В менторстве злорадно-истеричном
Содрогался аппарат стрелков.

Этот ужас телевизионный
Дум и сил остатки поглотил.
Самолет мой, дурачок бездомный,
Вырванные крылья отрастил.

                                Лариса Дубас,
                       
пос. Савинский, Плесецкий р-н, Архангельская обл., Россия – Киев, Украина

На дачу

Колючие. Тяжелые. Как камни.
Застрявшие в маршрутной давке зла.
Какие же изношенные. В давних
Болезнях. Не дающие тепла.

Не светятся. Не радуются. Тонут
В прострации, когда даже кричат.
О оскверненные! Глотающие тонну
За тонной горечь мира и утрат.

О соотечественники! Земляне! Люди!
Не слышат, нет. Не видят слез моих.
И давят насмерть. Ничего со мной не будет.
Я даже рада, что в давильне тел и судеб
Увидела и полюбила их.

 

В концерте

Где гений, там уродству нет ведь места.
Особо резал око черный цвет
Одежды на участниках оркестра,
Подчеркивая вырожденье черт.

О радость!
Цельный, солнечный, единый,
Единственный тут в белом и в ладу
Солист…
Так скромно и сорастворимо
Он о́тдал себя залу и труду.

Он каждого вознес в такие выси,
Каких не потерять, не извратить.
Он боговедал, богозвал и богомыслил.
Воистину умел боготворить.

За беседой

Ищу студеных вод, морозной глуби,
Чтоб слезы заревые утолить.
Юродивый мой выбор, может, глупый,
Но что еще, горящей, сочинить?

Им выживаю в пору людоедства.
Им в тесноте насилия пою.
Танцую средь развалин душебедствий.
На панцирные истины плюю.

Сдираю кожу прошлых убеждений.
А немощный сосед почти доел.
Он очень слаб и болен, в наважденьи
Поставил мое сердце под прицел.

И снова выстрел! – жалоб, недовольства…
Дымящееся дуло отвела:
Спросила про детей – какое сходство
С его заботами.
Беседа расцвела!

2014

1
Однажды осенью бывалой,
В октябре,
Почти на Западе
И в городе старинном,
Под крышей крошечной
И в маленькой гостиной
«Опомнилась» я,
Лежа на спине.

Одно окно
Да пара стульев.
Мне
Достаточно хозяйства и такого.
Шагнула
Из чуланчика-алькова.
Оделась.
Робкий завтрак на столе.

На улицу!
Там шляпы и плащи,
Трава и листья —
Рыжее единство.
Ветр’а — деревьев
Судьи-палачи.
Дожди — собак
И слезы, и монисто…

А я иду,
Не смея наступить
На эти опадающие письма.
Иду на службу —
Родине служить.
Куда? Зачем?
Не в силах объяснить.
Вчера, и ныне, и вовеки присно…

Я лаборант,
Стеклянный человек.
При кабинете, партах
И при стуле.
Держу в руках —
Порядок, мел и свет,
Цветы и книги,
Дверь при каждом стуке.
Желаний, просьб
Учеников безусых.
Лаборатория
Умов и вкусов…

И я как колба
В собственном соку
Варясь,
Переполняю ожиданья —
Переводя
Учетную строку,
Формальных
Диалогов увяданье —
В шекспировскую сцену
Иль Ростана
В посылку
На скаку.

И руки пересаженных цветов,
И звуки
Всех училищных баянов
Сплетаются гирляндой
Постоянства
И доброты
Учебных вечеров…

Иду всё медленней
Из гамм и из октав,
Как не кончается
Промоченный октябрь
В октавах воздуха
И в гаммах Черни —
Чернил земных этюдов
И простуд.
Всё-всё,
Что эта очень нам начертит,
И что мы сами
Оставляем тут…

2
Тебя обидело письмо…
Ты растерялся
И напрочь,
И навылет,
И на выстрел
Ко мне не подойдешь,
И не со мной
Разделишь
Странное упрямство
Мысли
И то,
Рожденное тобой —
Что так близк’о мне
И насущно… Знаю,
Что я растеряна сама —
Глазами не нашедшими,
Руками,
Не сделавшими ничего
Ни для тебя,
Ни для кого.
Но что-то же
Всегда на жизнь подаст —
Иль «Облако в штанах»,
Иль тучка в юбке.
И что-то же
Всегда почти предаст —
Но благородно жмем ему мы руки…

Но что-то же
Пребудет навсегда —
Хотя бы
Гжелью жемчуга и неба!
Понятия я не имею,
Где бы
И как бы
Выживали мы тогда,
И для чего
Еще я не ослепла,
Не умер ты…
О, наш язык столь бедный,
Что не иссякнет никогда.
И мы с тобой —
Счастливые невежды:
Нам вечно открывать
И колесо,
И новые спирали…
Не едва ли
Как Родину
Для духа своего —
Для Гамлета,
Изгнанника Печали.
Есть принц,
А королевство-то не дали…

Мне больно прозою
Писать и говорить
Со всяким беглым
Умаленьем боли
И чистой радости.
Да улыбнется воля!
То лучшее,
Что может подарить
Душа в рутине залежалой прозы,
Через почти уж зимние полозья,
Через брикеты низких чувств,
Дров сгоряча…
Мы можем только
Печи затопить,
Жить и молчать
И только говорить
Поэзию…
И лишь по мелочам
Да по ночам
Заплакать от пореза
Бесстрашной бездны…


3
Душа моя!
Всех, больше всех люблю!
И наш ноябрь
Так щедр на поздравленья…
На царственную лень
И на рожденья,
И на улыбку детскую твою.

А нас уж снегом завалило,
И город еще более похож
На времена правленья
Радзивилла,
Тяжелых шуб
И выдубленных кож.
И что-то есть литовское
В подъемах
И в спусках улиц.
И неторопливость
В заснеженности сказочной,
В улыбках лиц…
Нет суеты,
И не берет сонливость.
И жизнь идет
Естественно и просто:
Ради куска
С надежными ремеслами,
Старинным бытом,
С чугунами
И деревом, заклепанным, оббитым
Железом кровельным,
Вином облитым,
А может, кровью…


4
Лаборантствую —
Странствую
По книгам, картам,
По каталогу жизни.
Экспериментирую
С ее смыслом,
С бытом.
И бываю бита
Молью, морозом,
Мором.
Но выживаю
Не в строю
И не хором —
Выкарабкиваюсь
Своей головой
И студентов беру на постой.

Очень редко
Преподаю:
Лаборант
В лабиринте
Изжитых теорий,
Забытых гениев
Априори —
Только мусорщик,
Или фасовщик.
Так что
Пусть лучше
Учат другие.
Я же буду
Изучать,
Подмечать
И выискивать
Перлы замызганной
Истины,
И готовить
Свой дух,
Ум и тело
Для великого
Дела.
Великого?
Ну, конечно,
с моей колокольни…
Там копаю
И буду копать —
Где условности
Рушатся,
Где чистый
И вольный
Путь не спасения,
А спасания.
Хоть слова такого и нету?
На самом-то деле
Все давно спасены
И для всех уже
Припасены
Дом, земля,
Сад и поле,
И здоровье,
И воля,
Лес, и речка.
И горы,
Луг и море…

Только пока:
Море — крови,
Луг — истоптан,
Горы — грязи,
Речка — вонючка,
Лес — сожжен,
Сад — запущен,
Дом — в кредит,
А земля —
Лишь в аренду.

А здоровье и воля —
Это все еще наше.
О люди!
Здесь
Собака
Зарыта…
Тут и буду
Копать…
И не спать!

1990–2011 г.

* * *
Вчерашней снежинки не встречу…
Но поцелуй ее робкий
Запомнило сердце…

* * *
Все закрома открыл!
Намело крупы с неба
На десять жизней вперед…

* * *
Какой снег искристый!
Даже снеговая баба
Принарядилась…

* * *
Тает снег!
Но не тают мои надежды…
Весна набирает силу.

* * *
Почки нахохлились…
Перед новым виражом
Цветения!

* * *
Не сдерживай
Бутоны своей доброты.
А то весна не наступит.

* * *
Вызолотил март
Щеки любимой…
Каждой веснушке улыбнусь!

* * *
Разливы реки…
Опять не перейти мостка.
Не спастись от нахлынувшей любви…

* * *
В распустившемся цветке
Найдется все: и оттенок нежности,
И шелковистость чувств, и дыхание неба.

* * *
Шепот травы гуще…
В разгаре весна, в упоеньи
Человеческое сердце.

* * *
Луга раскинули
Душистые ситцы!
Пригоршни мошкары…

* * *
Майские грозы всколыхнули
Унылую грудь мою…
Радуга мысли свежей пронзила!

* * *
Голуби атакуют окно!
Стыдно спать
В такое погожее утро…

* * *
Блуждаю в густой пахучести
Липы… Если заплакать сейчас —
То и слезы медовыми будут.

* * *
На что уж цикада словоохотлива —
И она утомилась… Завязла
В густой киновари заката…

* * *
Облако к облаку, облако к облаку —
Эх, напрялась!.. Да пустила нитку,
И дождь пошел.

* * *
Порхающее облачко пыльцы —
Ребенок погнался за бабочкой.
Уткнусь носом в цветок…

* * *
Трепещу от услады!
Цветы как сговорились —
Все расцвели…

* * *
Август пестрит — стильный денди.
Повсюду в моде
Полосатые арбузы!

* * *
Плодопад на свете!
На небе звезды поспели…
И земля не отстает.

* * *
Жалоба поскрипывающей
Двери на ветру…
Листья желтеют — копят тепло.

* * *
Звенящая медь листвы
На ветру… Крик журавлей,
Бросивших все нажитое…

* * *
На дудочках сухостоя
Играет ветер…
Аплодирует дождь!

* * *
Последний вишневый листочек! —
Вцепился в ветку,
Не пускает зиму…

* * *
Небо не знает границ!
Белит и белит снегом…
И земля отошла небу.

* * *
Снежная дорога —
Как белая полоса в жизни.
Эх, все еще впереди!

2007

Ему все равно,
что со мною,
что с луною моей —
он живет со своей
над Невою.

Он не боится
меня потерять,
хоть каждую минуту
мы можем умереть…
как знать…
может за метр
до самого счастья…

Он не жаждет
увидеть меня
в летнем платье,
которое открывает,
нежели прячет.

Он не страдает
от отсутствия
в его жизни моего
взгляда, как удачи,
моего смеха в утренние
часы совместного завтрака,
моего дыхания, наконец…

Оставляю в покое
его сердце-леденец,
его тонкий расчет,
что повезет
ему больше с луной
и соленой пивной Невой,
чем со мной.

Ему все равно.
Он пресыщен
болью разочарований,
он ослеп и ослаб,
одинок и ленив
к узнаванью.

Он забыл, как когда-то
Неву обряжал в мое имя,
и луну обнимал
в каждом городе,
где я была…

Он звонил
и дозванивался
до оттенка, до цвета,
до блеска голоса моего.

Он дарил
из странствий далеких
письма-ларцы
драгоценных своих
наблюдений…

Он стыдился
случайных скользящих
не задержанных надолго
женщин.

Он любил и не знал,
что любил…
наверняка…
он томился и —
забывал, забывал…

заедал, запивал,
затирал на асфальте.
захламлял свою жизнь
безделушками.

И теперь
не пройти к нему,
не доехать и
не достучаться.

А женщины,
что сменяются
с новой луной,
кривят губы,
выплевывая леденец
его горького сердца.

Он находит кристалл
в смятых простынях
одиночества,
полирует и
благословляет
пустое гнездо…

Ему все равно.
Он даже не заметил,
что недавно я приходила
и горючей слезой
обожгла его грудь —
но сердце он
не открыл…
Он хочет уснуть…
И ему все равно —
и ровнее все…
ровнее…

2005

Мне дар был дан.
И дар мой гнал
Меня все выше, пик за пиком,
И в голос птиц и львов вплетал,
И эхо в слушатели дал,
На склонах умножая кликом.

Не замечая, истину нести…
И не надеясь, счастьем наливаться…
И с легкостью порхающей зажить…

 

1
Пока свежа печаль моя…
жива я…

2
И жадно ем пирожное
в наитии!

1
изучила тропы,
куда кошки и собаки
«ходят»…

2
за голубями семеню
клевать
подножное меню…

3
солнышко, жарче!
хоть мыслей да вздохов
нажарю…

4
каждая капля на весу…
а люди вокруг —
из пустого в порожнее…

5
как наседка
раскину руки над обедом, в подушках —
не остынет…

6
вечно ношу за плечами
в узле натюрморт
необходимых вещей…

7
начну медитировать
под промозглым дождем…
не заметила, как омылась…

8
хожу по людям…
как сборщик налога
любви…

9
парадокс —
отказываясь от многого,
меньше стала хотеть…

10
и в беззубой драной кошке
увижу
назначение жить…

11
даже день стал длиннее!
а ночь —
бесконечная звездами…

12
чувствую наполнение
каждой клетки…
не только желудка…

13
появилось много знакомых
среди собак
и раскидистых кошек…

14
меньше лишних движений…
и слово
экономит значенье, как силу…

15
и соседи
почти что
как родственники…

16
за нехитрою мойкой посуды
пускаю на волю
стайку мыльных цветных пузырей…

17
а понятье порядка
меняется
каждую божью секунду…

18
на плечах ощущаю
временность…
оттого так легка моя ноша…

19
разговариваю с овощами…
торжественна —
с хлебом…

20
фрукты словно
ньютоновы яблоки…
и лежат… и на ветках…

21
и песня вынырнет не из тебя…
из самой глубины
природы всей…

22
счастье —
соединение с частью, которой
тебе не хватало… для целого…

23
прилягу на стогу кастрюль и одеял…
а носик чайника
в плечо уткнулся…

24
персики
до чего неожиданно хороши —
истомились до полного бархата…

25
гладиолус
протянул павлиний хвост
над хрустальной ступенькой вазы…

26
изморозь дыни
по сладкому в семечках скользких
разрезу…

27
свечка —
как добытое за целый день
на вечер солнце…

28
сквозняки дорог…
импровизированных окон…
и несуществующих дверей…

29
светлячок
приветствует разруху
сияющей, как возрожденье, спинкой…

30
и флейта ночью
голос подает
из внутренних… далеких путешествий…

31
вхожу в дома татарином…
а возвращаюсь выжатым
богатым родственником…

32
возвращаюсь
к своим лопухам, лысеющим одуванчикам…
любо-дорого засыпать…

33
а плед родной
вдоль, по краям кистей солому
выстлал…

34
огонь, вода…
и медные трубы
цивилизации…

35
не привыкать спешу…
а приобщаюсь
к текучему дыханью изменений…

36
любое проявление
стараюсь завершить улыбкой…
ею бы встречать…

37
я чувством
мысль опережу… его —
только любовью…

38
у бездомного
сердце стукается не об крышу и стены,
а обо всю вселенную…

39
всё успею за день переделать:
что нужно, то само приходит…
друг за другом…

40
кому шумно от топора, от собак,
тому верно уже самому надоело
рубить…с плеча и хаять…

41
оскомина от яблок
как живое чувство
меры…

42
и за руками
губы тянутся к дождю…
промокнуть… сладко…

43
а чай —
горячее желание
родного дома…

44
а выпил чаю —
вот и весь в тебе
твой дом… иди…







ПЕСНЬ ОСЕННЯЯ «ТУМАННАЯ»

Так душу измягчил туман,
Собой заполнил все пустоты…
Шагаю в небо: тут и там —
Оно везде… Его густоты

Стоят сплошною пеленой,
Да под ногами блещет злато
Резною павшею листвой…
И больше ничего… не надо…

И ничего не видно… Всё
Исчезло в мякоти молочной.
Меня, незримую, несет
По бездне зрелых одиночеств.

Увы, нигде не прилеплюсь…
Но не с кем и порвать нежданно…
Лишь ежики разбитых чувств
Чернеют шкурками каштанов.

Да брызжет фарами машин
Людская гонка выживаний…
И выхлопов дымящий джин
Смешался с призраком в тумане.

Ослизли валуны домов,
Осели, завалившись набок.
И мир людей, и мир богов
Текуч, расплывчат, шаток, валок…

И лишь деревья да кусты,
Вдруг вставшие на полдороги,
Упорно тянут рук мосты,
А может всей опоры ноги…

Наталье Кумановской


Средневековый город мой!
По кладке, за века уставшей,
Плетется, мшится твой покой —
Ремесленный, великокняжий.

СОНЕТ ОКТЯБРЯ

Алле Пирожок

Как нынче обгорел октябрь…
Как нам по-новому живется
В священном холоде, как жмется
Душа к душе под общий стяг.

Об осени с тобою говоря
И о любви твоей непрошенной —
Принцессе хрупкой на горошине
Инкогнито у алтаря, —

Решали мы на самом деле
Не об удобстве спящей на постели
И не о том, как долог будет сон.

Но мы, пророчествуя в будущие дали,
Свои сердца для счастья пробуждали,
Пролив из них свободы первый стон.

1
В седле качаюсь монотонно,
Посасывая за щекой
Комочек сыра и рукой
Отсчитывая пять законных
Янтарных фиников на день…
Верблюда сгорбленная тень
Песка пересыпает тонны…

1. Рыбы грустят

Грустят белуги в тихий рыбий рев,
Выхватывая ртами по надежде…
И еще больше холодеет кровь —
Их рыбья кровь под чешуей одежды.

Их безголосый шепот перейдет
На крик глубин, густеющий под илом,
И вся вода морей не изольет
То мужество, с каким они любили

По-рыбьи, безответно, в тьме морской…
И отсветы ловя звезды желанной,
И глядя в очи смерти окаянной,
Выбрасываясь на берег сухой…

В великий праздник Рождества,
Когда слились земля и небо,
И из земного естества,
И из  небесной, влажной неги
Явилась дивная заря:
Иль небо вдруг пустило корни,
Иль зацвела зимой земля —
Взошел цветок надежды горней…

I
Краснее старого кремля
Росток вибрирует и бьется
В холодных ветках февраля…
Мы тихо вздрагиваем: — Солнце!

Нам жизнь светила не ясна —
Еще только светает в душах…
И зябко кутает весна
Просветы оголенной суши.

А он, заснеженный рубин,
На целый вздох земли — один,
Кует, кует сердцам навстречу

Стук жизни, выросший в тиши,
Как цвет граната у вершин,
Цветочек алый в просторечье…

По-гречески «страданье» — пафос…
Из давней-давней старины,
С такою высотой волны,
Что в ней и солнце затерялось,
И откололась часть луны,

Там так вода и соль взбивали
Тугую пену, что на ней,
На этой архибелизне,
Кроваво знаки проступали,
Ложась кораллами на дне…

За что все государства спорят,
Там, у пафосских берегов,
У киприотских валунов,
Из моря, суть же — крови моря,
Рождалось богово богов.

И были смешаны все краски:
Две первых, семьдесят вторых…
Взорвался радуги прорыв
И был неистово прекрасным
В двух третях, в трех на семерых.

Вулкан цветов остановила
Мать перлов — матерь матерей,
Ту магму в мрамор растерев.
И магма белою застыла,
Став лучшим телом дочерей.

И тело приняло крещенье
Земли, и ветра, и огня.
Простерлась духа полынья —
Вдохнуло тело вдохновенье
И задышало, в ритм звеня.

Она… Ходила ли, летала?
И был ли голос в ней силен?
Какое множество имен
Стекалось к ней, в безличье тая,
В один сияющий поклон…

Лица ее никто не видел,
Не сосчитал никто волос,
Цвет глаз заметить не пришлось…
И лишь явленье монолитно
Живым открытием лилось…

В напоминанье о рожденьи
Оставили порфиры цвет —
Уст и сосцов святой обет,
Неся собой освобожденье
Из смерти в жизнь, из жизни — в Свет…

От бледных пяточек до носа
Вся состоящая из глаз,
Она жива — в который раз! —
Благоухает Лоно Розы,
Из сердца — млечность пролилась…

1997

***
Когда наш парк все краски обновит,
О как непревзойденно и богато
Он серый камень статуй оттенит
И перебежки мостиков горбатых.

Когда утонут пестрые в реке
Кусты и низкорослые скамейки —
Рука листа останется в руке,
А сердце остановится камеей.

Университетская тоска
Прорывает залежи земные…
Но не помню, кажется, впервые
Ни гудка завода, ни глазка
Рыбьего с фонарного столба
В отраженьях грязно желтой Охты,
Канувшего ранним утром в грохот
Пьяных барж… Отважная толпа
Петербуржцев, повернувших вспять
Мертвенные мороки болота…