Хлеб в соль,
Тело в дело.
Устремляю боль
В радости пробелы.

Жизнь в риск,
Дни — в годы.
Сердца голый писк
В океан свободы.

1993

Задушены фразы
Галстуком лжи:
Не любишь? —
Так и скажи.

Вместо ответа
Улыбка змеей.
И галстук какой-то
Не твой.

Ты их вообще
Никогда не носил.
А в этот —
Булавку вонзил.

Давишься,
На себя не похож.
Змеится галстуком
Ложь.

Да в модной булавке
Глубины мои
Застряли
Рубинами…

1988

Слепая, мокрая жалость
Стирает дни.
От осени — все что осталось —
Глаза одни.

За толпами серых шинелей
Сплошных дождей
Растеряны… В белой постели
И ночь, и день.

И выплаканы, и безбровы
Глаза любви.
Все ищут душу и крова.
Возьми мои!

1989

Услада вечера — дождя сырые лапы:
В прихожей хлюпают, потом в моих глазах
Стихают, тяжелеют в старых драпах
И в не дострелянных зонтах.

И вдруг случайное движение озноба —
Продета в чашку, греется рука,
Бумаги скомканной осевшие сугробы
Перетекают в облака.

Спасибо, дождь, за добрый тихий вечер.
С тобою тоньше блики красоты.
Единственный мой друг… Пылают свечи,
Как одиночества цветы.

1989

Жизнь дороже.
Письма реже.
И луна
худою рожей.
И зима
меня зарежет
холодом
и бессапожьем.
И земля
в меня забросит
одеялом
и подушкой.
Ветер
тело отморозит
и оставит
только душу…

1992

Урод —
стоящий у самого рода,
у корней настоящих,
собою, болящим,
являя огрехи породы.

Ее одержимость
и живость,
но только не лживость.

Стою очарованно,
руки ломая,
и губы разорвано
лыбятся — ровно,
таинственно… все понимая.

1992

Мычание,
ржание,
просто миродрожание —
В наших губах и легких
ветер далекий.

С утра и до вечера
будто бы есть чего
делать —
гулять, загонять
дух свой в тело.

А после
дрожать
меж небом-землей зажатым,
на мумию схожим,
под одеялом кожи.

1992

Листьями сыграно
В солнечном прочерке
Все, что мне выдано
Днями полночными:

Что-то последнее,
Что-то просящее…
И не победное,
А уходящее.

Осень короткая.
Снега — по щиколоть.
Узкое, кроткое,
Выстоишь ты-то хоть?

1992

Мышки
от голода бегают
вперемежку с мурашками.
Из тела
худого и белого
дух — на выдохе!
Если б
башка не болела
на вдохе — от холода,
Я бы
давно полетела,
сомнения вытряхнув…

1992

Бравый детина в отставке
Наперерез мне:
«Девушка, там же война!»
Пафос его гордо-гадкий,
С зубов — слюна.

Вот потому и иду я
В кабину времени,
К друзьям сухумским в прорыв…
Голосом дотяну ли
Руки до них?

1992

К шкафу мышонок приник,
Возится, спать не дает.
Ладно, пускай поскребет,
Только б не трогал книг.

Моль в разъяренной пыли
Ищет клубок на обед.
Да хоть все кофты бери,
Только не засти свет.

Просится в хату пожрать
Мурчик, соседский кот.
Я ведь полнейший банкрот —
Только смогу целовать.

1992

Выбираю безлюдную улицу —
Что в углах, тупиках сутулится;
Узкой ножкой по лужам ступает
Босиком; без машин и трамваев,
Бесфонарная, поперечная,
Освещают ей звезды вечные;
Под старинный булыжник катится —
То потупится, то попятится;
Одинокая, встанет у тополя,
То вдруг окнами
Пусто захлопает,
Надрывая разбитое сердце
И не пустит никто согреться;
В очень длинное
странно одета,
Под названьем —
Дорога поэта.

1992

Посиневший ноготь
Заложу в кулак,
Закушу губой
Этот летний холод,
Странный полумрак
Надо мной, живой.

На земле прибитой —
Ливнем с глаз долой! —
Весь каштанов цвет.
Я с весною слита —
Прячу под полой
Съежившийся свет…

1992

С тростью из бывшей винтовки,
С призмами старых очков
Движется на изготовке
И на прицеле толчков:

Здесь не спеша поскользнулся,
Там от души наследил.
Дайте рукой прикоснуться,
Где он, святой, проходил!

Внуки — в удобстве бесстрашном,
С хлебом былых баррикад,
Тона хорошего важный
Их несгораемый art —

Лоск на прогнившие дыры,
Лак на кирзовый сапог?
Дедушка — гордый задира —
Тащится вглубь на Восток.

Гляньте — он смертник и хроник.
Но из слезящихся глаз
Дерзкий и славный ребенок
Весело плюнет на вас.

1990

Да, жизнь настала на износ,
И я дышу на этом слове —
В нем столько плодотворных слез,
Благой и терпкий запах крови.

Да, жизнь настала отмерять
Труды и версты — красной ниткой.
И даже если умирать,
То — на костре иль под пыткой.

1990

Я вновь стихи переживаю…
Глаза закрою — зацветают
Они на тонком полотне
И на рассвете увядают,
Отговоренные по мне.

Не сплю по первому дыханью,
По полудетскому шептанью,
По не дающимся складам.
За их ученое незнанье,
За их незрелое призванье
Я все сокровища отдам.

Резвятся быстрою толпою,
Ведя полночною порою
Свою отважную игру.
Они дозреют, поредеют
И вслед за Пушкиным посмеют
Дознаться: «Вся я не умру…»

1990

Віє вітер, віє буйний,
Дуби нахиляє.
Сидить козак на могилі
Та й вітру питає…

Под моим плечом тяжелым,
Каменной десницей
Ни товарищ, снятый с кола,
Ни сестра-девица,

Панской ласкою убита,
Ни сынок безвинный.
Здесь лежит землей забытой
Матерь Украина.

Не запахана волами,
Не густеет житом.
Только черными крестами
В рушниках расшита.

От того ветра гуляют
И деревья гнутся,
И уже никто не знает,
По ком слезы льются.

Отвори, козаче, камень
Старый и соленый!
Замахал в ответ руками…
Свежий дуб зеленый.

Сколько ждать, чтоб встали братья,
Напитались силой,
Чтоб раскинули объятья
Украине милой?..

1991

Воспоминаний белые стада.
На плечи — бурку,
И в полночь непочатую страдать,
Топить печурку.

Сойдемся на зачитанных стихах
До красных ссадин,
Что облипает длиннополый страх
Ознобом сзади.

Столкнемся на затверженной любви
Больными лбами.
Под нашими ногами — ни земли,
И ни прогалин.

А чистые отары неспроста
Мычат и кружат.
О, ветер занесенного хлыста
По нашим душам!

1990

Темный и прочный
мрак одиночный,
ночью пошитый колпак.
Иглами схвачен,
вмиг одурачен
и околпачен дурак.

Кто поумнее
сладким елеем
Чтят островерхий убор —
Тиары судей.
Шапки, не люди,
Шапочный правят разбор.

Только дурашка —
грудь нараспашку —
с неба жует леденцы.
А на заплатах
смехом объяты
его колпака бубенцы.

1990

Мы в сирени стояли —
Расцвели снегопады!
Снег душистый хватали
Ртами, ждущими правды.

Не засеяны в земли,
И не подняты к раям:
Мы романтики — тем и
По планете летаем.

Нам ветра — одеяла,
А соцветья — постели.
Чистотой этой талой
Мы навек заболели.

Мы в сирени стояли,
В снегопадах цветенья,
На траве отдыхали
Наши белые тени.

1990