Без Матери нельзя познать Христа.
Он передал ей будущность креста,
там, на голгофе перейдя в Нее.
Не верь в безродье. Страшный суд — вранье!

Не Ешуа, не Ежиш, а Хрестос —
«добрейший» в лоне Материнских слез.
Он смотрит из Нее, в добре простом,
Царицу сделав Солнечным Мостом.

Духовным переходом к естеству
божественности, к божьему родству
тебя и бога. Мы же, посмотри —
христы и богородицы внутри.

Ты был рожден на свет во тьме, дитя,
но Мать родит во свет светов тебя.
Мама-Премудрость всё устроит так,
чтоб обнял бога ты — за шагом шаг.

Родись в Христе у Матеньки в груди,
тянись везде к Ее рукам, следи
своим духовным совестным нутром,
как ген добра сражается со злом.

Превозмоги оторванность сирот,
отдав себя в число Ее забот.
Мама обнимет ближе и родней,
свой лик откроет в совести твоей.

Она и Он одно, как жар — огня,
как сердца — стук, как суть — всего меня.
Откроются во мне врата чудес,
Бог Любящий отобразится весь.

Добрейший Бог не судит чад своих,
не насылает ангелов лихих —
агентов смерти, боли и беды.
Библейский бог — его это следы.

Он выдумал и трон себе, и власть,
он недоступен, как чужая масть.
Пришелец, пожирающий миры,
обманом правит, только до поры.

Закончилась пора, его игра.
И Матенька сметает со двора
колючку ядовитый суховей,
чтобы воскрес мир солнечных людей.

От еды болит язык,
ссыхаются губы,
разрушаются зубы
и всё время хочется сплюнуть…
От крановой воды сохнет кожа,
выпадают волосы,
расслаиваются ногти.
От сна дни становятся короче и предсказуемей
(отслеживаются повторы одних и тех же
механических движений за день),
память — дырявей и невротичней,
дыхание неровней — тяжелое и сбивчивое.
От питья жажда только усиливается,
тело теряет гибкость и отекает,
страхи наваливаются, как черти.
Кто возвел эти абсурдные вещи
в закон, в непреложные условия якобы жизни,
а на самом деле закабаления человека,
отданного на поругание смерти?..

(из монографии «der Löwenzahn[1]»)

Взаимоцелостность миров,
Взаимвыстроенность шара,
Сферичность высей-куполов,
Округлость огненного жара.

О сонмы пачек балерин!
В некошеных лугах восторга!
О легкость вспененных куртин…
О сладость над тоской прогорклой!

О ясность чистого ума,
Сферичность мудрого сознанья.
Резные чудо-терема
Млекопитательного знанья.

Драже просвеченных глубин,
Доискивающихся истин…
Неочевидный смысл один,
Взметнувшийся из острых листьев —

Как слог единственный, простой
Вкруг одуваемого света,
Дух дуновения Святой
На сквозняках живого лета.

Кульбабы, солнышки, летучки,
Солдатики и белотучки,

Плешивцы, пустодуйки и купавы,
и жовтюхи простые, и жовтравы,

И про̀солонцы, солонь-целованы —
Всё одуванчики и вовсе одуваныJ


[1] Одуванчик на немецком означает «львиный зуб», как и на английском — «зуб льва». Насколько наши славянские логосные прототипы ближе к истине, к Солнцу-Духу-просолони!

Когда я хожу по земле,
Я знаю про берег небесный —
Всегда он во мне, как в золе:
То гаснет, то снова воскреснет.

И вновь день рожденья придет —
Как час для схождения свыше.
Золу мою ветер снесет,
И богомладенец задышит

И встанет в моем существе
Как истинный друг и хозяин:
Я добрый — в его естестве,
Он славен — моими стезями.

Заплещет в душе чистота,
Омоет глаза и впервые
Увижу не годы — лета̀ —
Стосолнечные, стоживые!

И я в запредельном добре
С людьми в потрясающем братстве
Впервые вздохну не в игре,
Впервые забуду пугаться.

Я так заживу, как не жил,
Не думал, не верил, не чаял…
О Боже — как чувства свежи
В молитве любви изначальной!

Медиум то благообразен,
то распущенно-нервно-ужасен.
Он двойственен:
чья труба перевесила,
для того дудения уши и развесила.

От постоянного шатания
он часто развязен и разнуздан,
позволяет себе многое,
но на сердце у него обычно
устало и пусто.

И старость его не благообразна,
Обрюзгшая в седых беспорядочных патлах
И любви почти ни на грош,
Но и в половодные дни
Оскудевает она безвозвратно.

Воронка в сердце, через которую
Прорывается и тут же исчезает
Святая сила.
Не был бы гордецом закостенелым,
Стал бы вестником
бессмертным и красивым.

И всё же… он любимое дитя
доброго Бога, среди других любимых
и его конечное преображение
на смертном одре, а может, и
раньше — ликующе неотвратимо.


Папа со смертного одра
из последних сил встал,
на колено перед мамой опустился
и руку ей поцеловал.
И в его душе взмыл
такой восторженный шквал,
что в последний раз
этот народный танцор
как за всю жизнь не танцевал —
вдруг з а г а р ц е в а л…
И затанцованный всласть,
Зацелованный божеством радости,
Он просветлел духом
И принял мученическую смерть
Без скорби к себе и жалости.
Перешел танцор хороводный
по круговертям земным
да рысцой в небесные…
И я за него с дня его смерти
и по сей день спокойна,
а не соболезную —
беседую с папой внутренне,
то есть несравненно глубже и тише,
как и с дедушкой дивной доброты
штундой Мишей…
Папа высоко чтил его,
как отца народного настоящего,
гайдара-пастуха, гончара
круга света непреходящего…

                                   Ю.П.

я живу, чтобы не умереть
и от страха за жизнь не бледнеть
в жалкослабом злобеющем дне
в одержимом страстями зерне

и дышу, чтобы смысл выдыхать
легкой совестью, духом порхать
а не лопастью мельницы зла
в бесполезном сгораньи тепла

и гляжу-то, чтобы видеть сквозь мрак
в суть вещей опуская свой зрак
в код значений светящихся цифр —
глубь за глубью открытия взрыв

да и слушаю только одно —
мировое в межречьи панно…
в тесно сотканных нитях роясь
осязаю нутром протосвязь

ощущаю сквозь смрадность и смог
тонкоблагоуханный цветок
в полифонии жизненачал
и слезу… что как свет! — горяча…

22.05.2020
Киев

Я пишу на родном украинском,
но на русском сейчас чаще…
Без падшей России Украина
полного спасения не обрящет.

Поднимай, помогай! Брезгливо
от соседа не отворачивайся.
Глядишь, братья очнутся и кишка ленивая
имперская начнет укорачиваться.

Мама в корабельных соснах незрячих
архангельских давно заплута̀ла.
Всех ее украиноговорящих землячек-
подружек уже не стало.

Умерли бабушки — Домны,
Катруси, Надийки и Наталки,
полегли украинцы в космодромном
плесецком радиационном катафалке.

Бедный мой Север — выгнанные
умирать из леса птахи и ягоды…
Загаженные отходами реки, в выхлопах
облысевшие просеки-пагоды[1].

Только старые корни не срубаемых
вечнозеленых колючих разлапушек
стерегут пути-дорожки тайные
к Белому Богу, к Беломорью-Гулагушке.

К Соловецкой соленой пристани
слезной — все как есть корабелы безродные,
рода-племени богородично-хрѝстового,
тут на земле неугодного.

Соловьиною песнею встречу вас
на соловьиной мове-прадавнушке
с благословения Соловьиной горы-реченьки[2]
нашей Общей Заступницы-Матушки.

Разведем руки удивленно мы,
признав друг друга единым народом,
и откроются нам языки кровные
в заведенном нами хороводе.

Плесецк, Северодвинск и Чернобыль,
Семипалатинск и Тоцк полигонные…
Соловки, Бабин Яр, Голодоморы ль…
Списки в бесконечность удлиненные.

Захватническая политика — демоническая,
это обкрадывать себя же и безвозвратно.
В ней нет истинной любви: ни канонической,
ни общечеловеческой, божественной многократно.

В разделении власть ненадежна, уродлива,
а во властвовании блин-пирог не делится.
Хватит править, пора сонародствовать.
Пусть всеобщее Вече затеплится!

На палаты грановитые пусть молится,
в них исчахнет Кощей Среброзлатович.
Улыбнись, Владимир-свет-молодец,
созывай народ, Александрович!

Украина — Мать русская — предана
детям всем, без границ и сторонушек,
ей одна сторона заповедана —
света Солнца-Добра да без донышка.

Видит, слезная и черноземная,
в дочерях назначенье высокое —
две лебедушки, две искуплённые,
мир спасут. Чаянье многоокое

В Белоруси и в Деве-Рассеюшке —
рассевать им пыльцу бело-вышнюю.
Наша Ненька, покровная Лелюшка,
дочерей сбережет и воздвижет их!

Ненька — няня, духовная старица —
воспитает в годину опасную
не одно поколение праведных,
чистых мыслью, устами и глазками.

Приголубит сирот и изгнанников,
станет светлой женой-мироносицей
и утешит отцов-помаза̀нников —
как сосудов Слезы Богородицы.

И споет украинскую ласково,
на весь мир всенародно-певучую
нашу песенку корня кобзарского,
нашей нежности весть наилучшую.

И казачьи ряды запорожские
в общем братстве с донскими, кубанскими
встанут ратями в брани с безбожником,
устроителем хаоса адского.

Но впервые за тысячелетия
не мечами пронзят тьму кромешную,
а в великой духовной эклектике
сердцем, полным любовью нездешнею.

Только сердце и будет оружием,
будет паспортом и доказательством,
что сердечное наше содружество —
это общее к Богу ходатайство.

Одинаковы наши орнаменты
во льняных бело-тканевых вышивках.
Возвращайся, Шатер Приснопамятный!
Наш Ковчег, духовременем движимый!

Все войдем, все вздохнем и поместимся —
лишь тогда, вместе, мы и надышимся —
волей истинной, счастьем Отеческим,
Материнскою Ласкою Вышнею.

28.04.2020
Киев,
Мать городов русских


[1] В значении лестницы, уходящей в небо, соединяющей небо и землю.

[2] Соловьиная гора (в Турции) — место последнего земного пребывания Пресвятой Девы Марии. Христос приходил  сюда в преображенных божественных телах. На Соловьиной горе Божия Матерь изрекла-надиктовала божественные свитки богородичного евангелия «Роза серафитов», положенные в основу учения славян-теогамитов, первых богомилов, катаров и суфиев. 

Мечта моя — сверхжить, не умирать.
Забиться в угол всех антипривычек.
Закрыть сей надоедливый театр
публичности, буквальности, гранича

с безумием… О да, наверняка,
ни с кем не разговаривая месяц,
я отыщу наитие родника
и самоуглубленье в сходе лестниц.

Не спать, не пить, не есть, не говорить,
не слушать ненасущного, пустого,
избегнув развлечений, чуя ритм
потоков света — не воронок стонов…

мечтой плотнее грудь перевязав,
ведь прежние я вырвала когда-то…
почувствую ли на губах бальзам
улыбки детской, веры многократной?

В раздутом чреве страхов и затей,
как антидотов, — намогильник лени…
Кричит нутро, неистовствует тел
ревизия! — мотивов устремлений…

                                                     о. Иоанну

И я в сердце целу̀ю* адресата, бойко
радуясь доброте запредельной здесь.
Первая университетская по языку моя двойка
от написания «вос-с-торженности» с двойной «эс».

Столько схожести в мыслях и в стиле
просто описывать сложность вещей.
Босячество искренности в рутине
Общепринято-черствых разжеванных щей.

Духовность истерзана, ошельмован
ее поток горе-гуру-на-грош.
Пылким стишком, пылким снова и снова
воспламеняем ввысь душевную дрожь.

Треснулась носом в закрытые двери.
Сразу сонливость сняло как рукой.
Заперты двери прошлой злой веры,
А добробожие — в сердце бурлит рекой.

Внешняя-то вера деревянно-плоска̀я.
Скоро стеною затянет ее.
Ну а живехонькая вера каскадом
Обдает, оверлочивает нутрище мое.

Наконец-то не надо скрывать блаженства:
Высвечивать взглядом, улыбкой стяжать,
Тетёшкать в людях живое совершенство
Посреди исповедальных драматических жатв…

те же спирали превосходительного дыханья…
те же разломы сиротеющего ума…
и нет больше от ближних стены хаянья —
говорю открыто, как и открыта сама.

Обрывается слезами разгон всматривания
и — летит, ой как летит! — вдохновение пути…
разрастается вслушивание перламутровой раковины,
вмещающей всё назначенное человечеству пройти…
                                               
                                                            Лариса Дубас


* «целую в сердце» — моя привычка заканчивать письма

Ой ли,
Ой ли,
Все ли кони в стойле?
Колодцы пересохли.
Псы оглохли.
Куры сдохли.
Кончилось яичко.
Хватит о привычном.
Божья Матенька рыдает,
Люд колбасы поедает.
Дева Мать зовет детей,
Чтоб очнулись от страстей,
Чтобы мир не вымер,
Сделали бы выбор
В пользу подобренья,
Совести горенья —
У кого жива еще…
Старой церкви хозрасчет
Никого уж не спасет —
Больше в храме нет защиты,
Мертвы старые молитвы.
Сытый пьяный пустобрёх,
Сыплет пареный горох.
Редька хрена ведь не слаще.
Баба с воза глаз таращит
На пожарище в миру,
Чумовая на пиру
Перекрестится пугливо:
«Чтой-то Пасха несчастлива,
И весна, вишь, не така…
Не таковская… Клюка».

Ох ты,
Ох ты,
Не любви, не кофты,
Чтоб душе согреться.
Кукиш вместо сердца.
Вместо нежности — броня.
Нету дыма без огня.
А огня-то без меня:
            Я ли злому не кадила?
            Я ль неправды не вкусила
            И не гневалась напрасно,
Я ль в обмане не погрязла?
Не в себе, в других в расплату
Не искала ль виноватых?
Не оправдывала ль зла,
Чьих-то слез не пролила ль?
Честною всегда была ли?
Всё ль простила, что смогла я?
Вместо покаянных слез
И любви, что дал Христос,
Вновь не я ль в свечной ночи
Прославляла куличи?
Вместо обновленья знаний
И духовного дерзанья —
Праздновала столованье…
В яйцах, пасхах, сердцу милых,
Христианство и загнило:
Услаждаем естество ,
Убивая божество
В наших душах нездоровых…
Дым и чад на наши кровы!

Слышь ли,
Вишь ли,
Были все да вышли.
Прожигали жизнь-конфетку,
Лишь осталась этикетка.
Бим-бом, дым-дом,
Загорелось за углом.
А мамона — управдом.
            И не хаты ведь горят,
            А бессмысленность затрат
            Обывательского рвенья
            И ничтожность устремлений…
            Накопить всего побольше…
            И вздохнуть устало «боже»,
            Выпив чарку, выпив две
            Да заснуть на теплом дне.
            Ждем-пождем вернуться в русло.
            Чтоб опять душа загрузла
            В безмятежности спанья,
            В изощренности вранья?
Мир без нас ушел вперед.
Пусть Природа отдохнет.
Ну а мы пойдем пешком,
Каждый с пребольшим мешком —
Соберем ближайший мусор
В покаянье безыскусном —
Хоть какая-то от нас
Миру польза пролилась.
            Только… что-то изменилось.
Что-то навсегда случилось.
Будущее отделилось.
                                   
20.04(2+2).2020        



Адское,
зачумленное дымом
радиации
время-бремя-
светопредставление…
Матенька Божия Непромедления!
Злу Неподвластная —
горящим торфяникам-могилам
братским
чернобыльского выкормыша…
Солнышко наше, выглянувшее
из-за монолита высотки,
этой серой вкривь-вкось каменной
удушающей косоворотки,
от неба заборной
антисоборной…
Матенька, помоги!
Болят легкие не мои,
всей зачумленной земли,
О приди Ты! —
выедает-выгрызает дым
глаза не мне,
а через мою страну
каждому
распахнуто-любящему
вдвойне,
и младенчику,
от возмущения говорящему,
и немощному пенсионерику
насмерть дрожащему…

17.04.2020,
Задымленный Киев

                         о. Иоанну

Одинокий контрактник
без права на жительство
на украденной родине.
Не снимающий ватник —
по размеру подогнан
отечеством проданным.

Униформное платье…
в фээсбешном досье
навсегда ошельмованный…
Лыбит морду каратель:
всё с отцами церковными
подсогласовано.

«У закрытой калитки»,
«отпустите, мне больно!»
за решеткою в городе…
Перехожий калика —
из тюрьмы на погост,
и с погоста да — в голуби

Дух стяжать Всеблагой…
Александровский сад —
в сердце вечная ссадина…
Невозвратно-живой…
«Город сад не построишь
из детского садика».

И не в счет по контракту
оплаканный свет
над родимой сторонкою.
Над последнею правдою
похлопотать —
над бумажной иконкою

своих ближних, намоленных —
в агнчьих трудах
на пути христоверчества…
Светоч всех обездоленных,
больший чем мир —
сам Собор Всеотечества.


утраченным ликом… лица,
оскверненной невинностью,
юродивым криком истца
противоборствую вирусам,

уничтожающим целые миры,
сводящим на пшик вселенные…
во всеобщем хаосе — прорыв:
ходы доброты мгновенные

вне ее на себя не смотрю
без нее б тут же грех настиг
не сплю, глаза тру и тру,
нащупывая путь нежности

говорю вслух через раз,
через два сходу действую,
раз и навсегда без прикрас
не рабо-, а радо-лепствую

игры висельников греха,
марионеточной резвости
сметаю как в половодье река,
пропадая в любви без вести.

никто никого не ждет?
но всех ищет богоотченька…
религиозность никому не идет
и безверие — не очень-то

доброверие — ген души —
тысячелетьями проверенный,
человеколюбие — истинный режим —
произрастает в нем деревом

отращиваю как волосы тоску
по человеку сердечному,
только вместе все, волосок к волоску,
войдем в новосвет вечности

одиночества пустыня жжет? —
в ней голод… по бескорыстию,
неистового торнадо жор —
это отчаянье рыскает

геенна огненная не где-то там,
а в ежечасном выборе
в пользу доброго… доброта —
дыхание бога… выдали

с рожденья сердце не зла,
а вечного подобрения…
в нем гениальность — благ
истинных каждого гения

                                                         В.С.

Сердце отзывчиво вынуло лепестки.
Расцвела душа, чутким светом водима.
Грани теней стали сурово резки.
Плечи расправила, выровняла Валентина.

Мирность — точка опоры мечте живой.
Сообразовывать с ней намерений, чувств мотивы —
Это делу помощи отдаваться с лихвой.
Верным тоном созвучна добру Валентина.

Неприятность, как всплеск сожаленья, за дымом ушла.
Пустые желанья душе- и богопротивны.
Хрустит под ногами речей каменеющий шлак.
Молчаливо-жемчужно свободно вздохнет Валентина.

Жива моя ласточка! Прорвалась подруга к весне
Из старых сугробных шуб — смысл ухватила:
Не ждет, не позволяет в судьбах коснеть,
Омывается чистой радостью Валентина,

Незамутненной от выставленных счетов,
Неизбывной в тотальной свалке рутины…
Уже одним взглядом поддержит смысл как таков
Трепыхания на земле любимая моя Валентина.

настя… девушка колосок…
путь взаимолюдской новизны
он донельзя прост, но высок
прорастающей истиной в сны

разбивает сытый зевок,
упрощает сложность дилемм
до ответного чувства – глоток
свежей мысли целительных тем

человечество жмется к груди
добровестия, к свету меж туч…
неедящий мир всеедин,
никого не убивший – живуч

тонкой девушки стойкость мечты
всебессмертия всеестества…
между слов, как меж строчек прочти,
что одна лишь любовь и права

только в братском всплеске тепла
жизнь объемна, незряшна как свет…
настя – это возможность крыла,
огонек несмолкаемых лет…