(2005) Вдоль разбега


Зернышко граната

Скажи мне, зернышко граната,
Как нарастило ты коралл,
Как обжилось сестрой и братом,
И кто вас в шар один собрал,
Как ты копило сладость крови
И шлифовало свой рубин,
Чтоб с радостью отдаться воле
Двух пересохших половин…

 
Пока женщина кутает плечи

Татьяне Серафимовне Полежаевой


Пока женщина кутает плечи
В знаменитую русскую шаль,
Волшебством обагряется вечер
И любви отлетевшей не жаль.

От прилегших, спадающих крыльев,
От внезапно расцветших цветов
На груди — словно силы открылись
Для ласкающих южных ветров.

Снова молодость жарко дохнула
В это милое сердцу лицо…
Улыбнулась и шалью махнула,
Зацепив кисти-нити кольцом,

И — сударыней статной поплы́ла
По светлице… Пляши-не пляши —
Ты красна в этой жизни унылой,
Весела и в таежной глуши!

Сколько слез в этих вытканных розах,
Сколько дум в нежной тонкой шерсти,
Что побита дождем и морозом.
Да и мужем… Но в полной горсти

Жизни вдовьей есть дивные встречи,
Есть восторг, наполняющий даль,
Пока женщина кутает плечи
В знаменитую русскую шаль…

 
Трамвай

По рельсам поползут огни.
Колеса как с цепи сорвутся.
Глаза подбитые твои
В столичном смоге захлебнутся.

Столетний мой интеллигент!
Потрескиваешь перезвоном…
Но до сих пор тебе вослед…
Сноп искр осыпется влюбленно.

Твой путь — срединный путь дорог
И в небо взмах рогов белесых,
Что и маршруткам невдомек
Снующим и простоколесым.

А низкорослые авто
Чадят, и фыркают, и лают…
Но, молча, ты стучишь о том,
О чем они и не мечтают.

Комедиант фуникулер —
И даже он, тоску пришпорив,
Бросается с днепровских гор,
Твоей безудержности вторя…

Ведь всё еще, как в старину,
Словно несут лихие кони
На повороте в синеву
Твой свет в затасканном вагоне…

 
Гребинка — гений Петербурга

Петербург хорош.
Это истина неоспоримая…

Евген Гребинка

 

Гребинка — гений Петербурга.
Твой Петербург хорош… Увы,
Не знают ни эстет, ни урка,
Что «Очи черные» — твои…

Хотя кричат, что очи страстны!
Хотя мечтают об огне…
Но ненавистна и ненастна
Вода забвения в Неве.

Плеснет отравою гранитной,
И новый говор режет слух…
А Петербург хорош забытый,
Запомненный для трех, для двух…

А уж Васильевский — подавно!
«В часу осьмом», когда Большой1
Студентами покрыт, и давка,
Какая давка в сердце… Шок! —

От всех Двенадцати Коллегий,
От всех без счета Линий2… Что ж,
В забытых книгах дремлет гений…
И все же — Петербург хорош!

1 Большой проспект на Васильевском острове в Санкт-Петербурге.
2 Улицы на Васильевском острове в Петербурге.

 
Шут и дурак

Вновь наползают чешуей
Камзола шутовского ромбы…
Мой вид кричащ и так уродлив,
Что и дурак в меня плюет.

Растут и множатся рога
На колпаке моем дурацком.
И в таинстве каком-то братском
Спасаю шуткой дурака.

Предательски краснеет нос,
И челка кренделями вьется…
Дурак все надо мной смеется…
Аж жалко дурака до слез…

 
От холодов, поднявших небо...

От холодов, поднявших небо
До высоты гонимых звезд,
Где, скапливаясь, манна снега
Пятью хлебами и без хлеба
Насытит рой застывших слез…

От этих холодов священных
Тоску и силу почерпну,
Гонителям волну прощенья
В узорах стекол прочеркну.

Но в пытке жалости наплывной,
Столь неожиданной всегда,
Паду на землю от порыва…
На лопнувшей струне надрывной
Кивнет простывшая звезда…

 
Выбираю снег, а не манну!

Выбираю снег, а не манну!
Лязг мечей, а не птичью трель.
Это острое имя Жанна
Из готической вязи стрел.

Выбираю герб на секире,
А не платья пестрый узор.
Самый верный и страшный в мире,
Самый светлый путь — на костер.

Троекратно молчанье на людях
В дикой ереси судей моих
Выбираю… И будь что будет!
И в ладони сжимаю стих…

 
Театр

Войду в театр — забытый дом родной…
Уверенность — волненья вспышку сменит:
Все люки так привычны под ногой —
Мольер меня учил когда-то сцене.

Перед парадным зеркалом пустым
Повременю, живую роль примерив,
Отыскивая в серебре слюды
Успешный отблеск будущей премьеры.

Пройдусь у самой рампы на виду
В трико, в почти изношенном уборе,
Погладив незаметно на ходу
Исчезнувшую ракушку суфлера.

На люстре, разрастающейся в зал,
Мечты свои тихонько покачаю
И вздрогну, растворяя в сердце залп
Звонка, что возвещает о начале.

И за колонну спрячусь, как студент,
Глазами тайно действо пожирая,
Слезой насквозь обивки позумент
В сочувствии к герою прожигая.

И в сладкий миг,
Святой свободы миг! —
Я воспарю под куполом желанным,
Услышу тот немотствующий крик
Грифонов, львов, и ангелов, и фавнов,

Оживших из лепнины вековой,
Сбегающей искусно вдоль балконов…
И занавеса царственный покрой
Из складок затаенных крыс разгонит

И бархатно испарину со лба
Утрет, от сквозняка укутав мягко…
Кариатида прямо со столба
На жизнь благословит меня украдкой.

 
Испанское

Где…лишь услышу кастаньет
Серебряный дробящий цокот —
Монисто отзвуком монет
Грудь всколыхнет… И так высоко

Взметнутся струны гибких рук,
И племя щелкающих пальцев,
Всё разводя за кругом круг,
Зажжет фламенко пламя танца…

И электрической дугой
Осанку выровняет тело.
Срастется туго вмиг с ногой
Каблук в набойке оголтелой.

И так пронзительно бледны
Черты лица из строгих линий
В наколке кружев смоляных…
Из сумеречных волн мантильи…

 
Предрождественское

Морозы крепки и беспощадны…
Режутся новые грани звезд…
Не расплескать бы в торгах площадных
Жидкую соль земли из слез.

Длящуюся тишину молодую,
Боль от выламыванья рук.
Северный ветер куда подует —
Туда прорастает крыло из мук.

Много лишнего пуха и праха
Выпадет в эти трудные дни…
Глупости не по плечу рубаха
Скроет до времени, до зари

Новорожденное…новоземное…
Новозаветное…об ином…
Не задавить бы новоживое
В окаменевшей пыли времен…

 
У клоуна рогат колпак...

У клоуна рогат колпак
И за плечами горб насмешек
От бешеной толпы зевак,
Что век терпеть ему и тешить.

И в облипающем трико
Он наг пред ними, как ребенок.
Шаг бубенцами широко,
Предательски открыт и звонок.

Гармошка ворота вот-вот
Из тела выжмет дых последний.
Но публика кричит: «Острот!»
И он острит, как Бог, как Гений.

И публика, забыв на миг
Презренье и благополучье,
Роняя слезы, хохот, крик,
На память шутки его учит.

Чтоб где-то в обществе ином
Сыграть чужую роль в ударе!
Но жадность ссохшимся умом
Так ничего и не подарит…

А шут, оставшись вновь один,
Расправит плечи отрешенно,
Развяжет ворот, смоет грим,
Простую пищу съест влюбленно.

И в княжеских чертах лица
Величье редкое проступит.
А на виске карат венца
Рубец от колпака остудит.

И до утра шуту не даст
Заснуть судьба его народа:
Король забудет свою власть
Для смеха общего свободы.

 
Лежу с пробитою душой…

Лежу с пробитою душой…
Пылает рана огневая,
А мерзну… От мороза шок
Пробой собою забивает…
И плавится…ручьи текут
Весны сквозным недомоганьем,
Что расцветает жесткий прут,
Хлестнувший чьим-то поруганьем.

И шепчет бабка: «Порча…сглаз!»,
Беззубьем яростно пророчит…
Но мне-то видится алмаз
В пробоине незрячей ночи.
И песни из груди спешат —
Куда быстрее из прострела…
Да не болела бы душа,
Когда б так заживо не пела!

 
Просвет теплеет…

Просвет теплеет…
В мерзлых комьях магмы…
Еще жива…
На ниточке судьбы…
И рваной перепонкой диафрагмы
Я выдыхаю контуры звезды…

Еще люблю…
В лохмотьях от обиды…
Что ластятся собаки как к бомжу…
Еще свободна…
В нагнетанье битвы…
Пока горячий луч звезды держу…

 
Болею вместе с бедною землей...

Болею вместе с бедною землей,
Ведь мы сплелись корнями и руками.
Держу ее взрывающийся камень.
Она, как верный пес, бежит за мной.

Пьянчужка слеповатый морщит бровь,
Лохмотьем архипечень закрывает,
Опять грифон мне бок больной терзает.
Я щурюсь, катаракту поборов.

Отеками, ушибами полно
Надруганное тело человеков.
Кричит земля в грязи: «Подайте снега!»
А люди ищут хлеба, пьют вино.

У вялой проститутки сыпь да стон,
Да огненные очи Магдалины…
Из струпьев, из сочащейся низины
Идем с Землею к Богу на поклон.

 
Пророк

Дано увидеть — пробую сказать.
Едва затронув нужные высоты,
Но отзвука хлебнув, спешу глотать
Навзрыд испепеляющие ноты.

И, как своих знакомых, узнаю
Страданьями истерзанные лица,
И словно вор не пойманный сную
С их тайнами, косящими в глазницах.

И не могу, увы, остановить
Того, что пожирает их свободу,
Уродует тела и на крови
Детей вино выпаривает в воду…

И даже крохи радости скупой
Просыпаны собакам в злой обиде…
Как нищему, с протянутой рукой,
Зачем дано мне всё это увидеть?

 
Пробуждение

Десять лет проспала
Не принцессой, но тоже от Парки
Уколовшись, —
Ее истончившимся веретеном.
Только-только теперь просыпаюсь,
И молодость жарко,
Чья-то молодость дышит в затылок,
Искрится вином.

Чья-то зрелость заслуженно,
Самодостаточно, вольно
Собирает плоды,
Наслаждаясь их сочной игрой…
Мне ж — поставлен диагноз:
Однажды проснуться от боли,
Не познав, уходить…уходить
По короткой кривой,

Не изведав и толики счастья земного,
Лишь в духе,
В сильном духе,
Мятежном и страстном всё переживать.
И одно развлечение —
Думу бескрайнюю думать
Да тянуть оптимизм,
Словно шею, что тянет жираф…

 
Странница-жизнь

«Не знаю тайн, не ведаю пророчеств,
А просто вижу, чувствую вперед»

Надя Курбатова


Покусана бродячею собакой,
Голодная, босая, налегке
Шла жизнь моя с отчаяньем отваги,
Неся не хлеб, а сердце в узелке.

Нужда, болезни часто ей встречались,
Но, сердце с ними честно поделив,
Реанимационно улыбаясь,
Вставала жизнь уставшая с земли.

И шла непроходимыми местами,
Неистовой мечте наперерез.
Была она не молодой, не старой,
Но всякий раз — оставшейся в обрез.

И дикие затравленные звери,
Учуяв след, плелись за ней хвостом,
В ночлеге неуютном ее грея —
Кто гривою, кто лапой, кто крылом.

И ласкою, помноженной на боли,
Жизнь прорывалась, рвалась на износ,
Что и рогатые земные боги
Глядели полными очами слез.

И не было конца ее терзаньям,
Толкающим вперед идти…идти…
Горел в ней свет какого-то незнанья,
Другим оповещающий пути…

 
Глубина твоя не видна...

«Только лица, лица, лица,
Ненавидящие впрок»

Надя Курбатова


Глубина твоя не видна,
Ведь недаром она полна,
Ведь недаром ее волна
Никогда не достигнет дна.

Глубиной твоею лечусь,
Хоть она и не по плечу,
Я о глыбах ее молчу —
Ведь я только еще учусь.

Глубина твоя высока!
Обрывается красной строка,
Пробивается в струйке река,
Утоляющая облака.

Глубина твоя…не нужна…
Словно каторжная княжна…
И в цепях, и на дыбе рожна
Так мистично упрямо нежна…

 
Кактус

Дружок мой, кактус, как тебя обнять?
За частоколом яростной защиты
Дрожит твоя отверженная стать
Всей наготой сочащейся обиды.

Как колкости твои мне выносить?
Оттачиваешь ревностно остроты…
Колючка моя бедная, вонзит
Судьба в тебя однажды кол свободы.

И за ненадобностью отпадет
Весь этот огород нагромождений,
Изнанкою невиданных щедрот
Оденешься на сломе возрожденья…

 
Мария Стюарт

Завтра мне идти на эшафот…
Вьется Лета струйкою сеченья,
Горло перерезав кушаком
Вспять поворотившихся течений.

Я еще живая, но уже
Взгляды на себе ловлю косые…
От косы, махнувшей по душе,
Душу в пятки вытолкав босые…

Мой венец терновый, перезрев,
С бритой головы седой на шею
Провалился, иглами успев
Палачу наметить совершенье.

И предвидя хлещущий фонтан, —
Я его сокрою в шелке красном,
Тела неподвижный истукан
В модное белье одев напрасно,

Ведь сама я им и не нужна…
Только голова моя с короной…
Господи, какая тишина
На плечах лежит непокоренных!

До помоста завтра донесу ль?
Черное сукно и то отнимет
Кровь мою, как алый сок косуль
В черноте земли бесследно гинет.

Но успею взглядом ободрить
Сгорбленных аристократов духа:
Не боялась женщина любить!
Не боялась сделаться старухой!

Что ж, ведь умирали до меня
В барабанном вышколенном треске.
Кровь простую льют в день изо дня,
Почему б не литься королевской…

 
Аполлон

Восставшие травинки пледа
Среди сугробов одеял.
Темнеющая смятость следа
На простыне, где бог лежал.

Его душистого предплечья
Твердел «истаявший» алмаз.
И столько муки человечьей
Таили искры горних глаз.

И электрические слепни
Жужжали в стружках огневых,
Когда мой пятипалый гребень
Вонзался в кущи головы.

И от любви такой бессмертной
Рождались лишь стихи да сны,
Пропитанные мглой инертной
Густого масла не-судьбы…

 
На моей верхотуре...

На моей верхотуре
И ночью и днем высота,
Безупречные росчерки легкости
Птиц поднебесных,
Уводящая ум,
Разжигающая полнота
И широких
Ступеней лазоревых
Гордая песня…

Только я — на земле…
И всё под ноги падает взгляд.
Только я — по привычке холопской
Всё горблюсь и горблюсь…
И ласкаю укромно глазами
Впопад-невпопад
Этой правды не взысканной
Не исповеданный полюс.

Да каким-то нечаянным вздохом
Ее зароню
Излетевшей голубкой из уст
Незаметно, поспешно
На мою верхотуру,
Где высоко ночи и дню,
И легко уживаться потерям
С растущей надеждой.

 
Предательство

Готово сердце разорваться
От подступающей грозы
И с тайной жизни распрощаться,
Что век учи и век грызи.

Подобно вкрадчивым объятьям
Ее внезапный град и гром —
Предательства тугое платье
Облепит тело напролом,

Переполошенную душу
Всю вытрясет по капле вон…
И в дозревающую грушу
Набухнет сердца рваный ком.

И молнии «кривая» нитка
Зашьет живую плоть шматья,
И сердце колоколом зыбким
Ударит выше бытия…

 
Через Днепр длиною во всю жизнь...

Через Днепр длиною во всю жизнь
Протащусь в трамвайчике дрожащем…
Куполами бултыхаясь вниз,
Помолюсь под Лаврою летящей…

Крылья разметавшую прижму
Я к груди слепую птицу книги
И ее пророчества пожну
В режущих калейдоскопом мигах…

Вырвавшимся сердцем наугад
Впереди эпох существованья
Простучу тропу, чтоб чей-то взгляд
К новому пробился пониманью…

 
Мой Киев

Не мой, не мой по праву первородства,
По вере же в судьбу — я дочь твоя…
Лохматого невежества уродство
Как Яков надеваю на себя.

Поганином беспечным поселяюсь
На бесконечно Левом берегу
И вглубь на Правый жадно устремляюсь
Горящими глазами… И бегу

Бегу к твоим церквям крестонесущим —
Не разорять, а сердце озарять
Единственной потребностью насущной —
Все эти кручи духа покорять.

И льнуть к твоим модернам и бароккам
Веками увядающей красы…
Петлять в оврагах, зарослях широких
Вдоль парково-музейной полосы…

Внимать хорам, парадным, сценам гулким…
Твое благословение ловить
Бульваром Дружбы… Верхним переулком
И Европейской площадью…любви!

Не мой… Но жизнь в скольких углах снимая,
Мне сколько книг придется написать,
Чтоб ты узнал меня, Мой Стражник рая,
Подслеповатый, строгий Исаак…

 
Благословляю благодатные длинноты...

Благословляю благодатные длинноты
Плывущих эскалаторов метро,
Где прямо с неба изливает ноты
Динамика поющее нутро.

Сегодня — Моцарт! Завтра Бах и Гендель
В мерцающих плафонах вверх и вниз…
Спасибо вам, что можно шаг замедлить
Под ливнем музицирующих брызг.

И душу выпасать под белым сводом
Округлым, на звенящем сквозняке,
Где жизнь твоя идет, но не проходит
В ступеньках, исчезающих в реке…

 
Мы нашу дружбу клятвой закрепили...

Лене Мироновой


Мы нашу дружбу клятвой закрепили —
Перстнями обменяться наугад:
Ты мне купила оливин из лилий,
А я тебе пылающий смарагд.

Ты мне привоз на киевском Монмартре,
А я музеев питерских скарбы.
Отыскивали церкви мы на карте,
Подножной карте радостной ходьбы.

Мы поклялись у врубелевских ликов
Всей этой дивной, хрупкой стариной
Не растерять восторженности бликов
Под высоко натянутой струной!

 
Затолканная в толчее метро...

Затолканная в толчее метро,
Задушенная плотными духами,
О свежести и вольности ветров
Безропотно вздыхаю…

И тянет стебель шеи вниз и вниз
Слепую божью глупую коровку.
Простоволосо муками сплелись
Вериги и веревки.

Влачусь в щербатых плитах мостовых,
Почти упавши в тень на полушаге…
И только прободавший тело стих
Удержит как на шпаге.

Мой вид плачевен, глупо нарочит.
И без дорог, усталость обгоняя,
Сердечный ритм вприпрыжку застучит
Копытами трамвая…

 
Дневник

Отдушина, оттаяна моя…
Дневник мой белокрылый…чуть горбатый
От тайн моих… Перегружу тебя,
А ты — великодушный и богатый —

Всё примешь, молчаливый и прямой,
Немотствуя невероятной правдой…
Всё говоришь и говоришь со мной
Моею же строкой шероховатой.

Мой странник, мой философ, Нестор мой, —
Из чуткой глубины пером поводишь.
Как узник, сквозь бумажных клеток строй
На волю мысли лучшие выносишь.

Порой единственный и верный друг.
Всегда — мой проводник по черным безднам.
Ты шествуешь за мной в изгибах мук,
Все пытки на себя примерив честно.

Мой сорадетель главный, мой двойник,
Но ты — самодостаточен и скромен…
Ты мой дневник, но чаще мой ночник,
Горишь всей моей выписанной кровью…

 
На самый шпиль, на остриё...

На самый шпиль, на остриё
Лети, моя мечта,
Коль в исполнение твое
Затворены врата.

О невозможность грудь порань
И кубарем скатись,
Слепые крылья рви, тарань,
Проваливаясь вниз,

Войди по горло в землю, стой
Сто сорок сороков,
Пока все мысли до одной
Не унесет любовь.

Пока до перышка тебя
Не обдерет тоска,
И песнь не заведет твоя
Звук тоньше волоска.

И облегченно, наугад
Несись за ветром вслед
Туда — где нужен твой заряд
И уж надежды нет…

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 Следующая > Последняя >>